— Тогда иди, — сказал он. — Но возвращайся.
Дорн молчал. Секунду. Две. Потом — тихий смех. Короткий, сдавленный, почти бесшумный.
— Тебе девять лет, мелкий. Ты говоришь, как старик.
— Может, я и есть старик.
Смех — громче. Потом — рука. Тяжёлая, горячая. Легла на голову Эрана.
Взъерошила волосы.
— Спасибо, мелкий.
— За что?
— За то, что не стал отговаривать.
Дорн ушёл через три дня.
Утро. Рассвет. Мешок за плечами — нехитрые вещи: смена одежды, нож, кусок хлеба, фляга. На поясе — старый охотничий топорик Тэрна, который отец молча отдал вечером, не глядя сыну в глаза.
Мать стояла на крыльце. Не плакала — потому что выплакала всё ночью, когда думала, что никто не слышит. Эран слышал. Стена — тонкая.
Тэрн стоял рядом. Молчал. Его руки — вдоль тела, сжатые в кулаки. Лицо — каменное. Но Эран видел: у отца дрожали руки. Мелко. Непрерывно. Как у Грэма.
Кайл — на пороге. Альма — за его спиной, держалась за его локоть.
Дорн обнял мать. Долго. Крепко. Она вцепилась в него — маленькая, хрупкая — и не отпускала. Он осторожно разжал её руки. Поцеловал в лоб.
Подошёл к отцу. Протянул руку. Тэрн посмотрел на руку. На сына. На руку.
Притянул к себе. Обнял — коротко, грубо, по-мужски. Отпустил. Отвернулся.
Кайлу — кивнул. Кайл кивнул в ответ. Между ними — молчаливое соглашение.
Два брата, которые понимают друг друга без слов. Один уходит. Другой остаётся.
Каждый — на своём месте.
Дорн присел перед Эраном. Оказались лицом к лицу. Рыжий и тёмный. Конопатый и серьёзный. Старший и младший.
— Не скучай, мелкий.
— Не лезь на рожон.
Дорн усмехнулся. Взъерошил ему волосы — привычным жестом, знакомым с младенчества.
Встал. Повернулся. Пошёл.
По дороге. На юг. К городу. К вербовочному пункту. К новой жизни.
Он не обернулся.
Мара ушла в дом. Тихо. Спокойно. Закрыла дверь. Через минуту — звук. Глухой, сдавленный. Рыдание, которое она глотала, как рыбу с костями — мучительно, неостановимо.
Тэрн стоял на крыльце. Смотрел на дорогу. На удаляющуюся фигуру.
Эран стоял рядом. Молчал.