— Что?
— В стражу. Ты хочешь записаться.
Молчание. Долгое. Потом — тихий выдох.
— Откуда знаешь?
— Я не слепой. Ты два дня ходишь как контуженный. И вербовщик — ты с ним разговаривал. У колодца. Я видел.
Снова молчание. Потом — шорох. Дорн сел. Эран почувствовал его взгляд — в темноте, на ощупь.
— Мне — семнадцать, — сказал Дорн. Голос — хриплый, неуверенный. Не голос хулигана и непоседы. Голос парня, который впервые в жизни принимает решение, от которого зависит всё. — Кайл женился. Он останется здесь. Будет работать.
Заведёт детей. Состарится. Умрёт. На этом поле. В этом доме. Как отец. Как дед.
Как прадед.
Пауза.
— Я так не хочу.
Эран сел тоже. Обхватил колени. Смотрел в темноту — туда, где было лицо Дорна.
— Что ты хочешь?
— Не знаю. Не это. Я хочу — видеть. Мир. Города. Горы. Море. Я ни разу не видел моря, Эран. Ни разу. Я даже не знаю, какого оно цвета. Мне говорят — синее. Но я хочу увидеть сам.
Его голос — дрогнул. Не от слабости — от силы. От чувства, которое рвалось наружу и не находило слов.
— В стражу берут с семнадцати. Жалование. Казарма. Еда. Три года службы — потом можешь уйти. Или остаться. Вербовщик сказал — на северной границе неспокойно. Нужны люди.
— Отец против.
— Отец — всегда против. Он хочет, чтобы я ковырял грязь до седых волос. Как он. Как все.
Голос — жёстче. Злее.
— Я его люблю. Правда. Но я не он. Я — не он.
Эран молчал. Слушал. Не как ребёнок — как человек, который знает, каково это.
Хотеть другой жизни. Чувствовать, что ты — не на своём месте. Что мир, в котором ты родился, — слишком маленький.
Он знал. О, как он знал.
— Ты хочешь уйти, потому что хочешь быть кем-то, — сказал Эран. Не спрашивая.
Утверждая.
Дорн посмотрел на него. В темноте — только блеск глаз.
— Да. Я не хочу всю жизнь ковырять грязь. Я хочу видеть мир. Я хочу, чтобы моя жизнь — значила что-то.
Эран закрыл глаза. Вспомнил. Пустая квартира в Москве. Экран монитора.
Пиксельные герои, спасающие пиксельные миры. Двадцать семь лет — и ничего.
Ни одного поступка, который бы значил хоть что-нибудь.