– Да, но на другом факультете, – отвечает, бросив на меня короткий взгляд. – Уже интересуешься мной? Мне нравится. Больше ничего не хочешь узнать?
– Нет, – тут же рублю ответом, ощетинившись. – Куда ты ведёшь меня?
– Туда, где нам никто не помешает.
Горло моментально стягивает точно колючей удавкой. Не помешает для чего? Убрать меня? Хватаю ртом воздух, но его всё равно недостаточно. Критически недостаточно.
Беги, Ильма.
Дёргаю рукой в попытках вырваться. Но всё бессмысленно. Его хватка слишком крепкая.
– Первое, – начинает тихо, останавливается, разворачивает меня к себе, обхватив за плечи. – Ты больше не бежишь. Потому что я найду. Всегда. В любой точке мира. Но есть побочка. С каждым разом твоё положение будет... менее комфортным. Ты ведь не хочешь, чтобы я посадил тебя на цепь как собаку?
Он тянется, касается губами моего лба, чуть царапая кожу щетиной. Почти нежно. Чёртово тело реагирует на это не так, как мозг. По нему бегут табуны мурашек. Грудь напрягается до лёгкой боли в сосках. Да что со мной не так? Я ведь не должна… так реагировать.
– Хотя мне нравится наблюдать, как ты горишь, когда боишься, – его голос ломается. – И всё равно прёшь бульдозером. Рвёшься на свободу, даже когда понимаешь, что шансов почти нет. И самое забавное и милое – ты каждый раз наступаешь на горло своему страху. Снова и снова.
Замолкает на пару секунд, смотрит прямо в глаза не моргая.
– Я делаю так же. Всегда. В этом мы с тобой очень похожи.
– Мы с тобой абсолютно не похожи. Ты… ты убийца, – сама не замечаю, как на октаву повышаю голос.
– Но-но-но… Потише, Иль. Не в стенах этого священного заведения, – возмущается он, подняв глаза к потолку. Снова берёт меня за руку и ведёт за собой.
– Ты даже не отрицаешь это, – хмыкаю, будто смелости набралась.
– Второе, – продолжает вываливать придуманные им правила, игнорируя мою реплику. – В людных местах всегда думай о том, что именно ты говоришь и какие это может иметь последствия. В первую очередь для тебя.
Псих толкает ногой высокую дверь из тёмного дерева с небольшой витражной вставкой, и нас обволакивает совершенно иной воздух – прохладный, сухой, пахнущий пылью и старой бумагой. Библиотека.
За столом сидят две женщины. Кивают нам и сразу теряют интерес. Одна возвращается к вязанию, а вторая – слишком увлечённо смотрит в монитор компьютера. Начинаю осматриваться, но, к своему несчастью, понимаю, что кроме библиотекарей здесь больше никого нет.
Он ведёт меня вглубь, минуя один ряд за другим. Сворачивает в узкий проход между стеллажами, заваленными какими-то, по виду, уставшими книгами, умоляющими их отреставрировать или попросту сжечь. И именно в этом месте останавливается; отпускает мой локоть, разворачивает к себе и припечатывает к стеллажу. Спина упирается в книги – холодные, твёрдые, что аж по позвоночнику дрожь пробегает.
– Третье, – уже не говорит, почти хрипит. – Я повторю снова, чтобы это наконец-то впечаталось в твой мозг. Ты моя. Это факт.
Наблюдает за моей реакцией с интересом, затем поднимает руку и упирается ею над моей головой. Медленно проводит жадным взглядом по моему телу; глубоко вдыхает и отступает на шаг.
– Сними это, – кивком указывает на рубашку и мой жилет.
– Что? Нет! – мгновенно вспыхиваю, обхватывая сама себя за плечи.
– Тише, Зайчонок, – прикладывает палец к своим губам. – Просто сделай так, как я прошу. Сними эту монашескую рубашку и старушечью вязаную тряпку.
Нет. Нет, нет, нет…
Меня начинает колотить уже крупной дрожью. Я не позволю ему. Не хочу!
Но… Руки уже сами поднимаются вверх, касаются ворота… маленькой пуговицы…
Думай. Борись.
Беги.
Тихий шелест пальцев по ткани, буквально режет по перепонкам острым лезвием. Пуговица выскакивает из прорезной петли. Губы Психа размыкаются, ноздри раздуваются, и я вижу, что он снова делает глубокий вдох; его глаза уже пьяны от похоти и предвкушения.
Борись.