Китайская классическая проза в переводах академика В. М. Алексеева: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В *девятнадцатый год той эпохи, что звалась Началом правдивых начал, он был из правителя города Ланьтянь пожалован должностью главного сверхпрокурора. Когда *император Шунь-цзун, или Предок, покорный лишь небу, приблизился к трону, вступил на него, то Лю был пожалован близким к министру чиновником всех поручений по Ведомству строгих законов порядка, морали, иль Либу. Случилось, что те, кто стоял над ним и в чьем ведомстве был он, попались в проступке, он по закону был вынужден тотчас покинуть столицу и стать губернатором где-нибудь там, в приграничных районах. Еще он туда не добрался, как стал по закону возмездья опять же лишь чином военным в уезде, в *Юнчжоу. Вот, сидя в бездействии, он с еще большей суровостью сам над собою работал весь день, целиком уйдя в свои книги, тетради, в создание литературных вещей, в стилистическую сложную их переработку. Как водная бездна, как волны, что хлещут чрез край, так был он глубок и огромен, вне всякого берега или предела. Тем временем он предавался неистово просто блужданью средь гор или вод. В *период, который был назван тогда Гармонией изначальной, он вызван был точно, как требовал *узус, в столицу, ему также надлежало уйти губернатором лишь приграничным, но область себе получил он в *Лючжоу. Когда он явился туда, то вздохнул и сказал: «Что ж? Разве не стоит и здесь мне правительство твердое, должное строить?». И он тогда, всецело применяясь к обычаям страны, для жителей ее установил и наставления и запрещенья. Жители области стали послушны им, стали все делать, как требовал он.

У них было в моде мужчину иль женщину людям давать за деньги в залог с условьем: если не выкупят вовремя — деньги ж с процентами, в общем, сравняются, — то превращают того человека или в раба иль в рабыню совсем. Цзы-хоу придумал тогда для них выход и способ, как действовать дальше им надо. Он просто велел всех их выкупить разом, вернуть их к себе по домам, а тем, что уж очень бедны и не было силы их выкупить срочно, велел он вписать им в контракте все то, что они заработали в рабстве. Когда было так установлено в общем, что эта их плата равнялась долгам, он это велел засчитать как залог и вернуть кредиторам. Тогда прокурор этот способ Цзы-хоу распространил на соседние области. Год лишь прошел, и таких возвращенных с изъятьем из рабства набралось уж с тысячу.

На юг от *Хэнской горы и от *Сянской реки все те из ученых, кто титул имел кандидата на службу (цзиньши), непременно считали Цзы-хоу своим настоящим учителем, а те, кто прошел через школу его, его устных учений и личных программ, их творчество стильное все содержит в себе строжайший уклад, им стоит нам полюбоваться!

Когда его вызвали снова в столицу и снова заставили стать губернатором на границе, в это же время человек из *Чжуншани Мэн-дэ (*Лю Юй-си) был так же, как он, средь штрафных; ему надо было отправиться в *Бочжоу. Цзы-хоу заплакал, сказал: «Там, в Бочжоу, не место жить человеку. А дома у друга Мэн-дэ родительница живет, и я не могу допустить, чтоб Мэн-дэ в своей бедности и в затрудненьи не мог подыскать даже слов для доклада почтенной матроне. И кроме того, нет такого закона, чтоб мать вместе с сыном в изгнание шла. Я хочу попросить государя, чтоб он разрешил мне подать челобитную, где будет сказано, как я желаю сменять мою *Лю на Бо. Хотя б мне за это усилили кару, умру, но не буду в досаде». Случилось, однако, что люди об этих делах Лю Мэн-дэ доложили уже государю, и место его назначенья сменили на *Лянь, где он тоже стать должен был цыши, правителем области, близкой к границе.

Да! Да! Это так! Когда в тупике оказался ученый, тогда только вся обнаружилась честность и стойкость его. Смотрите, как нынче порою живут люди мирно в своих деревнях, закоулках, друг друга и любят, и чтут, и пьют, и едят, развлекаются вместе, друг к другу заходят, ища компаньона, смеются раскатисто, друг перед другом себя унижая; хватают друг друга за руки, готовы нутро все свое для друга вынуть и показать. На небо и солнце пальцем покажут и плачут слезами, клянясь, что ни в жизни, ни в смерти друг другу они никогда не изменят. Все это настолько правдиво, что даже как будто и веришь. Но вот как-нибудь случится беда небольшая — ну, прямо с шерстинку иль волос, — сейчас отвернутся от вас и как будто не знают… И если ты в яму упал, не только руки не дадут, чтоб спасти, но еще подтолкнут, да к тому же и камнем сверху тебя придавят — ведь все таковы! А это ведь даже зверям или варварам делать не следует, будто и для них это недопустимо! А ведь наш человек сам считает, что он своего добивался — и только! Теперь он, услышав о нраве Цзы-хоу, пожалуй, немножко хоть, но устыдится.

В то время, как молод Цзы-хоу еще был, он смел, предприимчив был в пользу других, но сам он себя ни во что не ценил, не жалел и внимания не обращал, считая, что имя и состоянье всегда он сумеет составить себе. Поэтому он и попал в вину за других, был совсем уничтожен, от службы отставлен. И когда он со службы ушел, то, помимо всех бед, у него не нашлось из знакомых, друзей никого, кто б имел и достаточно сил, и достаточный пост, чтоб продвинуть его, руку помощи дать. Поэтому он так и умер в далеких краях.

Таланты его миру не пригодились, путь правды его не шел в его время совсем.

Представим себе мы, что он, наш Цзы-хоу, в то время, когда занимал он большие посты при дворе, в министерствах и в прочем, держал бы себя в узде и мог бы себя вести, как он вел себя в бытность военным чиновником и пограничным, конечно, он не был тогда бы в опале, а если б и был, то нашлись бы тогда средь людей посильнее, кто вызволить мог бы его из опалы, и он обязательно снова на службу вступив, больше не был бы беден, нужды не терпел бы. Однако, с другой стороны, если б он, наш Цзы-хоу, не был бы в долгой опале и если б нужда и трудная жизнь не дошли до пределов, то, несомненно, что даже в своем превосходстве над всеми другими он в стильных своих композициях, в литературе никак не сумел бы своими лишь силами, в общем, добиться того, чтоб его сочиненья прошли б непременно в потомство, как это мы видим теперь. И если мы даже допустим, что он, наш Цзы-хоу, добился б того, чего так он желал, а именно — быть полководцем, министром на время хотя бы, и этим одним заменить то другое, то тут кто бы выиграл и кто б проиграл, наверное, люди нашлись бы, которые это могли б усмотреть.

Цзы-хоу скончался, когда был *четырнадцатый год правления в девизе Гармонии первообразной, в одиннадцатой было луне, восьмого числа. Ему было сорок семь лет. В пятнадцатый год, в день десятый седьмой луны, схоронили его, привезя домой гроб, у могилы отцов, что в *Ваньняньском уезде.

У Цзы-хоу есть дети. Двое из них сыновья, старшему имя Чжоу-лю, ему лишь четыре года; младшему имя Чжоу-ци, он родился, когда умер Цзы-хоу. Есть двое его дочерей, они обе очень малы.

Расходы, что были нужны, чтоб его удалось домой привезти и там схоронить, были сделаны все прокурором, а именно Пэем, господином Син-ли, что родом из мест к востоку от *Желтой. Син-ли человек очень честный и строгий, раз скажет он «да», то это уж важно. Он дружбой был связан с Цзы-хоу, Цзы-хоу — тот тоже все силы ему отдавал, но был лишь ему он всецело в жизни обязан. Лицом, хоронившим Цзы-хоу в ваньняньской могиле, был сын его дяди, Лу Цзунь. Цзунь родом из Чжо. Это очень солидный, тактичный во всем человек, ученый, который к науке не знал никогда равнодушья. С тех пор, как Цзы-хоу был прогнан со службы, он с ним поселился вместе с семьею и так вплоть до смерти его не бросал. Когда ж он отправился в путь, чтоб Цзы-хоу в могиле устроить, он вместе с тем взял на себя наблюденье над домом Цзы-хоу и вел все дела. Может быть, он доведет их, как начал, до самого их завершенья.

Прощальное слово: «Это склеп, где Цзы-хоу. Он покоен и крепок, чтобы дух Цзы-хоу был на пользу потомкам!».

Лю Цзун-юань

САДОВНИК ГО-ВЕРБЛЮД

Го-Верблюд (не знаю я, как было ему имя спервоначала) болезнью скрючен был, горб ясно выдавался, и он ходил, согнувшись до земли, и было сходство у него с верблюдом. Поэтому односельчане прозвали его Верблюдом. Узнав об этом, Го сказал: «Конечно, я считаю, что это так». И вот он забыл свое имя и сам себя зовет Верблюдом (так говорят, по крайней мере). Его деревня называется Фэнлэ, лежит на запад от *Чанъани. Верблюд наш промышляет посадкою деревьев. Всегда бывало так, что богачи чанъаньские и знатные персоны — любители деревьев для забавы и удовольствия, а также те, что фруктами торгуют, все как есть наперебой его к себе зовут, чтоб поучиться у него искусству сажать и наблюдать деревья. Ведь те, что он садил иль пересаживал бывало, — все как одно (других и нет) отлично жили, развивались, цвели, давали ранний плод и разрастались пышно. Другие если что посадят, то, даже подсмотрев, как садит Го, и подражая ему во всем, никак не могут с ним сравниться в результатах. Какой-то человек стал спрашивать его, как это так. Го отвечал: «Верблюд ваш не умеет дать долговечность дереву и плодовитость. Все дело в том, что я умею идти вслед дереву, туда, где в нем сидит природа, небо — использовать его живую сущность — и это все. А вот в чем состоит природа основная в посадке дерева? Корень его любит иметь простор, надо его ровно окутать, спокойно. Землю ему надо прежнюю дать; обстраивать его, ограждать надо как можно усердней. Когда посадил, не трогай его, о нем не заботься. Уйди, на него не смотри! Во время посадки береги, как свое дитя. Когда же закончил — то словно его отбрось. И тогда все, что в дереве — небо, будет полностью сохранено, и природа его живая будет также обретена. Так я не врежу его росту — и это все. И нет у меня никакого уменья делать его большим и цветущим. Я не насилую плод, не злодействую с ним — и это все! И нет у меня никакого уменья заставлять его раньше и гуще цвести. А вот те другие, что садят деревья, они поступают совсем не так. Корень у них согнут в кулачок, и землю ему они заменяют другою. Затем учиняют уход за ним, который у них то чрезмерен, а то недостаточен вовсе. Если сумеют справиться с этим и сделать наоборот, то и тогда опять-таки то любят его слишком, чрезмерно много доброты к нему являя, то вдруг бояться начинают за жизнь его, заботиться излишне. Утром все осмотрят, вечером поглядят, только отойдут прочь, снова обернутся. А то еще доходят до чего (и это чересчур!): ногтем давай скрести его кору, чтоб убедиться в том, живет оно иль засыхает; пошевелят и корешок, чтоб посмотреть, идет ли густо он. От этого жизнь дерева, его природа отходит от него со дня на день. Хоть говорят, что любят, мол, деревья, на самом деле — им вредят. Хоть говорят, что пестуют, жалеют, на деле же враждуют с ними. Всем этим люди не похожи на меня. А я, что делать я могу сам по себе?» Тот человек, что говорил с Верблюдом, еще спросил: «Скажи, возможно ль применить твой этот способ к чиновникам, что нами управляют?» Верблюд сказал: «Умею я одно — садить деревья только. А управление людьми — то дело просто не мое. Однако ж я живу в своей деревне и вижу, как начальник наших мест надоедает нам (и любит это делать!) приказами своими. Как будто бы и любит нас, жалеет, но в результате нам от них — одна беда. И днем и вечером приходит к нам чиновник и кричит: «Приказ начальника! Торопит вас пахать! Велит сажать и сеять! Смотреть за всходами своими! Скорей сучите свою нить! Скорей, проворней тките холст! Заботьтесь о своих детях и подростках! Кормите кур и поросят!»… Ударит это в барабан и соберет нас всех, ударит в деревяшку — вызывает. А мы, простые, маленькие люди, изволь готовить утром и на дню обеды, ужины, чтобы принять как надо чиновника в селе: и то боимся не поспеть! Куда уж там обогащать нам жизнь и дать душе покой? И вот откуда все наши беды, нерадивость и все такое, что видят все. Теперь как будто бы выходит, что с моим делом здесь сходство есть!»

Тогда спросивший Го об этих его делах, обрадовавшись, сказал: «Не прелесть ли? Я спрашивал его о том, как мне растить деревья, а получил в ответ искусство растить людей! Я это опишу в урок и назиданье чиновникам сих мест!»

Я ПРОВОЖАЮ СЮЕ ЦУНЬ-И

*Сюе Цунь-и (он родом из Хэдуна) собрался в путь. *Ученый Лю в прощальную трапезу ему дал мяса и вином наполнил кубок до верха ему. Потом пошел с ним, провожая, вплоть до реки, на самом берегу поил его, кормил и наставительно сказал ему вот так: «Правитель и страна… Ты знаешь ли, что должен делать ты, идя туда? А вот: ты сам — слуга народу, не помыкай народом, как слугой, — и это все.

Народ ест от земли. Из десяти частей дохода он выделит одну, чтобы нанять себе правителя, а тот обязан наблюдать, чтоб было у него в порядке все. А ныне правители с народа лишь взимают мзду, к своим делам же нерадивы — и это так везде в стране под нашим небом… Да, что тут говорить о том, что «нерадивы»? Еще возьмут да грабить его станут.

Представь себе, что ты когда-нибудь взял в дом наемного слугу, и вот он от тебя имеет мзду, но ленится работать, да еще крадет твои хозяйственные вещи. Тогда, небось, рассердишься ты очень, погонишь его прочь и взыщешь все… А ныне вот в стране под нашим небом таких людей ведь более всего. Меж тем никто в народе не посмеет дать волю гневу, их погнать со службы и с них взыскать. В чем дело, почему? Различно положение людей!

Различно положение людей, но правда ведь одна, и нашему народу каково? И если прозорливые есть люди, способные понять всю истину вещей, то как не устрашиться им и как не трепетать?»

Два года, как Цунь-и в Линлине замещает начальника уезда. Он рано по утрам встает, работает, а ночью в думу погружен. В работе он усердный человек и в думе тоже — весь забота. И вот все тяжбы улеглись, налоги тоже уравнились. И старики и молодежь не знают никаких забот. Но подлецы, нахалы — те его не терпят… Определенно, он берет с народа мзду совсем не зря. И очевидно также мне, что он-то знает, что значит страх, боязнь, настороженность в таких делах!

Я нынче здесь в бесславии сижу и униженьи и не могу участия принять в суждении о том, что называется в *каноне «обследованьем всех заслуг правительственных лиц, их выведеньем в свет иль заточеньем в мрак».

Цунь-и сейчас идет к себе на службу, и вот я потчую его вином и мясом, да к этому еще вдобавок пишу вот эти все слова.

ПРОСМОТР И ПЕРЕСМОТР СУЖДЕНИЯ О ТОМ, КАК ОН ЛИСТОЧКОМ ТУНА ПОЖАЛОВАЛ В КНЯЗЬЯ СВОЕГО БРАТА

Есть в древних повестях сказание о том, как *император Чэн взял туновый листок и, дав его своему маленькому братцу, сказал ему шутя: «Вот этим жалую тебя землей». *Граф чжоуский вошел в покои с поздравленьем, а государь сказал: «Но то была ведь шутка!» Граф отвечал: «Нельзя *Сыну неба шутить». Тогда царь брата своего, который был еще совсем дитя, пожаловал *уделом Тан. По-моему, так было поступать неправильно, нельзя. Вопрос поставим так: пожаловать своего брата государю необходимо было, да? И если да, то чжоуский граф обязан был заранее об этом поговорить с племянником-царем, не дожидаясь его шутливой выходки и случая поздравить, чтоб этим шутку закрепить. А если жаловать его не полагалось, тогда что? Тогда граф Чжоу, вышло, закрепил ту шутку неуместную царя и сделал феодалом его брата, младенца нежного еще, отдав ему и земли и людей… Как может он тогда именоваться мудрейшим из людей, сверхмудрецом? Теперь, еще: граф чжоуский считал, что слово царя не может и не должно произноситься зря, и это, мол, без всяких оговорок; вот так — и все. Неужто ж надо было ему ту шутку закреплять, лишь исходя из этой предпосылки? Допустим-ка теперь, что прихотью судьбы и к сожаленью для людей царь этим туновым листком вдруг пошутил с какою-нибудь дамой иль с евнухом своим. Что ж? Граф тогда опять, как здесь, вопрос всерьез поставив, пошел бы этим же путем? Так, что ль, выходит, или нет? Нет! Надобно сказать, что вообще все добродетели царя в том только состоят, как он себя ведет и держит. Допустим, он в своих поступках не сделал так, как следовало сделать. Тогда переменить хоть десять раз не было бы грехом! Важнее то, чтоб не давать ему менять того, что было сделано как надо. Тем более так надо утверждать, когда о шутке речь. Ведь если все, что было в шутку, придется исполнять всерьез, то выйдет так, что граф учил царя идти вослед своей ошибке. Теперь я думаю вот так: граф Чжоу помогал советами Чэн-вану, государю. Он должен был по *дао — идеалу царей земли, но без стесненья, принужденья, свободно, вежливо, с приветливым лицом, направить все к важнейшей цели, а именно к тому, чтоб государь, его племянник, устремился к великому, центральному началу — и это все. Никак не следовало б ждать, когда тот в чем-либо допустит промах, чтобы его использовать затем для упражненья в своих словах и ловких выраженьях. Тем более нельзя было связать царя и по рукам, и по ногам, иль вдруг его пустить на волю, дать ринуться вовсю, короче, трактовать его, как лошадь иль быка, которые коль в раж войдут, то будет дело никуда. Ведь даже и в семье отец и сын не могут этими путями себя в струне держать. Тем более уж те, кто именует себя, свои взаимоотношения, как государь вверху и подданный внизу! Так поступать, как граф, мог только человек мизернейший, простой, и это графу царства Чжоу и неудобно и не к лицу. Поэтому не стоит верить подобным россказням… Иные, между прочим, говорят, что всю историю с пожалованием брата в Тан так средактировал *историк придворный И.

НЕЧТО ОБ ОХОТНИКЕ ЗА ЗМЕЯМИ

На пустырях *Юнчжоу водится особая порода змей: по черному фону белый узор. Стоит коснуться ей дерева или травы — сейчас же умрут; укусит людей — ничем не спасешься. Однако же если поймать ее, высушить мясо, в пилюли целебные все обратить, то можно лечить, прекращая большую горячку, скрюченность ног, опухоль шеи, всякие злостные язвы, а если отрезать кусок ее мертвого мяса — оно убивает *троих червей. Давно уже *Великий врач, по императорскому повеленью змей этих собирал и ежегодно в два приема их представлял, как дань двору. Он нанимал людей, умевших змей ловить, засчитывая змей в земельный их оброк, — и населенье Юн друг с другом наперебой бросалось это исполнять.

Здесь есть какой-то Цзян, который, только этим занимаясь и извлекая пользу для себя, уж в третьем поколеньи так живет. Его спросил я: как, мол, ты? Он отвечал: «Мой дед от этой штуки помер, и мой отец от этой штуки помер, и вот теперь я сам, их дело продолжая, живу уж так двенадцать лет. Неоднократно был и я на самом краю смерти». Когда он это говорил, то вид имел при этом будто невеселый и даже очень, скажу, грустный. Мне стало жаль его, и я, подумавши, сказал: «Ты, что же, считаешь это злом, что отравляет жизнь? Вот я тогда пойду скажу правителю уезда, что вами здесь заведует во всем, пускай заменит он повинность тебе эту, вернув тебя к обычному оброку. А? Как по-твоему, так будет хорошо?»

Цзян огорчился чрезвычайно, и слезы хлынули потоком. «О господин, — сказал он мне, — вы, кажется, жалеючи меня, хотите дать мне как бы жизнь! Но если это так, то все несчастия мои, входящие в повинность эту, не могут и в сравнение идти с ужасною бедой, которая ведь ждет меня, когда меня вернут к обычному оброку. Ведь если б я не исполнял повинность эту постоянно, то я давно бы захворал. С тех пор, как я живу в деревне этой, прошло лет, в общем, шестьдесят, три поколения сменилось. А, между тем, мои соседи в деревне этой так живут, что с каждым днем все хуже и несчастней. Истратят все то, что приносит земля; дотла проедят все то, что приходит в их дом. Со стоном и криком они, повернув свою спину, уходят отсюда иль просто от голода, жажды валятся на месте. Лежат труп на трупе погибшие здесь один за другим от бурь и дождей, иль от страшной жары, иль от разных миазмов, которыми они надышались. Из тех, кто когда-то жил с дедом моим, теперь не осталось в живых ни одной из десятка семей. Из тех, кто с отцом моим жил, теперь сохранилось лишь две или три здесь семьи на десяток. А те, кто со мною жил вместе в течение этих последних двенадцати лет, из этих семейств сохранилось четыре иль пять на десяток, и если не умер из них кто-нибудь, то, значит, убрался из этой деревни. А я вот один существую пока и только лишь тем, что ловлю своих змей.