Лёша осторожно поднял глаза:
— Мы хотели как лучше…
И от того, как он это сказал — тихо, виновато, заранее готовясь к раздражению взрослого человека, — Вейре стало окончательно не по себе.
Она устало провела рукой по лицу, потом снова посмотрела на кастрюлю.
— Так, — произнесла она уже спокойнее. — Давайте разберёмся. Никто не пострадал?
Дети растерянно переглянулись.
— Нет…
— Квартира не сгорела?
— Нет…
— Отлично. Значит, трагедию отменяем.
Соня моргнула так удивлённо, будто не сразу поняла смысл услышанного.
Алина нахмурилась:
— Ты не злишься?
Вопрос прозвучал почти подозрительно. Вейра посмотрела на неё несколько секунд.
— Алина, это каша. Не государственный переворот.
У Лёши дрогнули губы.
Соня тихо фыркнула, сразу зажав рот ладонью, будто даже смеяться сейчас было опасно.
Вейра подошла к плите, приподняла крышку кастрюли и поморщилась.
— Хотя должна признать, — совершенно серьёзно сказала она, приподнимая крышку кастрюли, — каша сражалась до последнего и явно проиграла достойно.
На этот раз Лёша всё-таки не сдержал короткий смешок. И только тогда напряжение на кухне начало понемногу отпускать.
Вейре захотелось успокоить детей:
— Посуда бьётся, еда пригорает, крупа рассыпается. Это обычная жизнь, а не повод устраивать конец света на кухне.
Алина долго смотрела ей в лицо, будто пыталась понять, не скрывается ли за этим спокойствием что-то временное и ненадёжное. Потом тихо серьёзно спросила:
— А если мы что-то испортим?
Вейра ответила уверенно:
— Тогда мы все вместе это исправим, мы же семья.
— И всё?
— А должно быть что-то ещё?
В квартире снова стало тихо, тишина ощущалась уже иначе — не как ожидание скандала, а как осторожная попытка поверить, что мир действительно может не рушиться из-за каждой мелочи.
— Можно я сделаю чай? — очень тихо спросила Соня.