Хочется сделать праздник: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Александр Адабашьян: «Однажды Паша приперся в гостиницу с огромной банкой портвейна и… в трусах. Оказывается, на набережной кто-то попросил его продать джинсы (старые, но настоящие), предложив за них какую-то астрономическую сумму. И Паша, испугавшись, что этот парень может передумать, прямо там, на набережной, снял их. И, купив по дороге портвейна, пошел домой в трусах. Потом мы какое-то время на эти деньги жили».

Сергей Соловьев: «…На следующее утро в номере, где я жил на балконе, раздался звонок.

— Алло!

— Паша?.. Ты где?

— В Ялте.

— Как — в Ялте?

— Ушел ночью на барже.

— На какой барже?

— На угольной.

Он действительно вечером сговорился с угольщиками и на барже добрался до своего ялтинского друга-бармена. Как был, в трусах. Тот его приодел, умыл, дал денег, и с кучей купюр Паша вернулся к нам, в Судак, где мы продолжили свое дружеское существование, уже безбедное и по-прежнему веселое».

Ян Потоцкий: «Когда мы оказывались вместе на одной картине, то во время съемок почти не расставались. Это началось с фильма Маноса Захариаса «Город первой любви». Ялта, чудесное время, чудесное место, в которое я влюбился навсегда. Мы с Пашей жили в гостинице «Ореанда», в одном номере, после съемки заходили в бар, он тотчас закрывался — и мы до полуночи там гуляли, потом еще относили домой «бездыханного» бармена. А на следующий день — как ни в чем не бывало! — выходили на съемку, работали — все было замечательно.

Потом был «Белорусский вокзал» Андрея Смирнова, потом — опять картина с Захариасом «На углу Арбата и улицы Бабулинас». И снова мы были в пустынной, почти зимней, то солнечной, то дождливой Ялте. И все наши досуги снова были вместе… Паша тоже полюбил этот город и спустя пятнадцать лет снял нашу Ялту в картине «АССА».

Эдуард Гимпель: «Лебешев любил вечный праздник. Однажды, очень давно, он мне сказал: «Ты знаешь, почему я стал в кино работать? Чтобы жить весело!» На самом деле он не смог бы заниматься никаким другим ремеслом, хотя мечтал купить мясокомбинат или иметь золотые прииски».

Игорь Класс: «Мы часто собирались у Лебешевых. Не выпить-пожрать — была потребность пообщаться в своем кругу, расслабиться, называть все своими словами. Поводом могло стать что угодно, например, кому-то удавалось достать хороший кусок мяса, мы его готовили и звали всех «на вырезку». Или считалось, что я лучше всех в нашей компании варю кофе. И это тоже был повод — припереться кофе попить. И Пашка тогда мечтательно говорил мне: «Была бы у нас нормальная страна, бросили бы к чертовой бабушке это кино! Поставили бы палатку на Кольцевой, ты бы варил кофе, а я — клиентуру приводил, только своих людей. Знаешь, какими богачами были бы!»

Вот такой была его фантазия тогда. Пашка был неуемным фантазером, мог представить себя автогонщиком, мясником — кем угодно! Но состояться он мог только в качестве замечательного кинооператора».

Владимир Ошеров: «…В том же самом доме на проспекте Вернадского жили еще и Саша Сурин, и Саша Митта, другие кинематографисты. Соседство было очень удобно — вместе ездили и на «Мосфильм», и в баню. Часто ходили друг к другу в гости, сидели допоздна на кухнях, пили водочку или что-то другое, спорили, ругались, мирились. Но главным всегда был молодой азарт общения — разумеется, с изрядной долей самовосхваления.

Помню, как возникали дискуссии о том, кто входит в «первую пятерку» — среди режиссеров и среди операторов. Паша и здесь выделялся своими темпераментными комментариями и характеристиками. Иногда операторский «клан» в лице Лебешева, Рерберга, Ошерова и других устраивал «товарищеский суд» над режиссерским «кланом». Мы обвиняли своих друзей и соратников прежде всего в чрезмерном эгоизме и самомнении. Ответная реакция бывала крайне ожесточенной, но до драк не доходило. Всегда торжествовала любовь».

Эдуард Гимпель: «Паша мог за пять минут вмешаться в двадцать жизней, кому-то — сам того не замечая — разрушить ее, а кому-то — наоборот. Не любил спать, не любил тратить время на сон, иногда засыпал в кресле на полчаса ему этого было достаточно. Он загружал себя массой чужих проблем и решал их в одну секунду».

Игорь Класс: «…В то время я еще был ленинградцем, а диплом собирался снимать в Москве. Как-то Пашка сказал мне: «Чего ты мыкаешься по гостиницам, живи у меня!» И я год целый у них жил — у Лебешевых была трехкомнатная квартира, мне выделили комнату… Надо сказать, я был не первым и не последним постояльцем этой хорошей квартиры. В разное время здесь проживали Володя Ошеров с молодой женой, Гоша Рерберг, по какой-то причине оставшийся без крова, кто-то еще и еще… Паша сам предлагал нам, временно бездомным, ключи от своей квартиры и делал это с явным удовольствием».

Сергей Соловьев: «Определяющая Пашина черта — поразительная доброта. Скольких он кормил и поил и в молодые годы, да и во все остальные тоже — не возьмусь подсчитать. Дома у них с Наташей годами жили бесквартирные друзья, не съезжая от них, женились, заводили детей, — и Паша с Наташей всех пригревали и опекали».

Владимир Ошеров: «…А когда у нас с женой родилась дочь Полина и нам пришлось срочно искать жилье, Паша Лебешев как бы невзначай предложил нам втроем переехать к ним на проспект Вернадского. Он сказал, что Наташе, его жене, понравилась моя жена Оля — своей серьезностью, наверное. У Лебешевых была трехкомнатная квартира, но, разумеется, дело не в квадратных метрах, а в совместном проживании — в эмоциях, симпатиях и антипатиях… Мы прожили у Лебешевых около полугода, и никаких трений между нами не было, даже когда к нам приехала моя теща и в квартире стало еще теснее. Не знаю, кому как, а мне не приходилось о подобном слышать, особенно в те времена, когда с жильем было непросто».

Никита Михалков: «Он вообще был широкий человек, никогда не экономил ни на чем, и на себе в том числе. И себя не экономил. В этом смысле он был совершенно «запойным» человеком».

Игорь Класс: «В один из декабрьских дней — в день рождения Наташи — идем с Пашей на рынок. По дороге купили большой полиэтиленовый пакет и набрали туда полведра капусты квашеной, огурцов соленых туда же… Он много всего брал, любил, чтобы было всего много. Для гостей готовили, как правило, мы с Наташей, а Пашка ассистировал, смачно рекламируя наше варево-жарево. Потом он сам стал прекрасно готовить. А как любил угощать! Просто сиял от радости! Уже тогда он был счастливым человеком: любил то, что делал, и делал то, что любил».

Сергей Соловьев: «Когда Паша соглашался на работу, то воспринимал будущий фильм исключительно как идею для «глобального разграбления». При том что в кино он был влюблен самозабвенно, некоторая часть его извилин неизменно устремлялась к поиску решения сложнейшей задачи: как бы искусно увести на сторону девяносто процентов сметы, а на остальные десять все-таки исхитриться снять добротный фильм! Впрочем, в конце концов только жалкие остатки предполагаемой «великой неучтенной экономии» государственных средств шли на частичное погашение Пашиных гуляний с друзьями и коллегами, выпивание с ними же и, разумеется, на разнообразные благотворительные акции — поселение в своем доме постояльцев, содержание родственников, родственников родственников и т. д.».

Александр Адабашьян: «С деньгами у него всегда были сложные отношения. Мог потратить дикое количество времени, чтобы найти деньги, — и потом просвистеть их за один вечер. Когда они были, Паша гулял… Когда кончались, то выдумывались разные варианты. Шара или халява — этого он никогда не упускал! «Чтобы Лебешев не нашел денег?!» Когда ему удавалось взять взаймы, чувствовал себя так, словно его наградили премией. Как-то сидим в группе, открывается дверь, на пороге появляется Сережа Соловьев и молча смотрит на Пашу. Тот говорит: «Значит, так: завтра в два часа дня в центральном вестибюле я буду сидеть в первом кресле справа и тебя ждать!» Тут из-за спины Соловьева появляется ассистентка Света Кундель и говорит: «Павел Тимофеевич, вы опять забыли! Бюро обслуживания беспокоится: у вас поезд через два часа, а вы до сих пор билет не взяли!» Соловьев, ни слова не говоря, разворачивается и уходит. Что тут началось: «Идиотка! Кто тебя просил!!!»

Когда Паша должен был получать постановочные, то возле нашей группы как вороны начинали виться его кредиторы — в ожидании, когда он пойдет за деньгами. Паша выходил, и они все дружно шли в кассу. Но когда они туда приходили, то выяснялось, что Лебешев «в счет постановочных» давно оттуда все выгреб и на руки получал какие-нибудь двести рублей, которые и делил между всеми. Но никаких кровных обид не было — обижаться им даже в голову не приходило».

Никита Михалков: «Фантастически эпикурейский человек! Легенды ходили о двух вещах: о том, как Паша готовит, и о том, как не отдает долги. Я придумал про него фразу: «Паша всегда делает не то, что должен, а должен он всем». Он умудрялся получать зарплату на две недели раньше, и когда в день зарплаты у кассы стояли его кредиторы, выяснялось, что он свою зарплату давно потратил. Он умудрялся брать взаймы даже у моей мамы, у папы — у всех родственников. Потом его стыдили, но он так жил — широко».

Александр Адабашьян: «С Пашиной сестрой Мариной Лебешевой я познакомился на картине «Молчание доктора Ивенса», где Марина была ассистентом режиссера. Свадьбу играли в квартире моих родителей. Со стороны невесты были Паша с Наташей, с моей стороны — брат. И — куча друзей: Сережа Никоненко, Андрон Кончаловский, Женя Григорьев, Леня Перцев, Володя Акимов, подруги Марины. И когда все приготовления к свадьбе закончились, мы с Манькой так устали, что пошли немного отдохнуть. А когда проснулись — в квартире кого только не было! Шел пир горой, люди приходили и уходили, а про нас совсем забыли.

А уже после нашей с Мариной свадьбы Тимофей Павлович и Лидия Израилевна приехали к нам на обед — знакомиться. Пашка был с ними. И когда все сели за стол, Паша потянулся было к водке, но Тимофей Павлович тотчас зыркнул на него из-под своих густых черных бровей, и тот со вздохом попросил вина. Этот немой диалог отца и сына продолжался в течение всей трапезы. Паша старался быть чинным, молчал, дабы не проговориться в свойственной ему манере. Потом, когда тема выпивки уже как-то вербализовалась, моя мама, чтобы как-то сгладить ситуацию, обратилась к нему: «Скажите, Павел, вы случайно не знаете, почему из продажи пропали грузинские вина?» На что тот мгновенно выдал: «А потому что я их все выпил!» Но несмотря на то, что Паша был в тот вечер мрачен (поскольку водки ему так и не дали), он произвел на моих родителей самое благоприятное впечатление. И на них распространилось Пашино мистическое свойство очаровывать людей, не прикладывая к этому никаких усилий».

Владимир Ошеров: «Когда, работая на разных картинах, мы находились в подготовительном периоде (обычно зимой), то регулярно, раза два в неделю, ездили обедать в «Арагви». У нас там были «свои» официанты и швейцары, нас всегда пускали без очереди (а надо сказать, «Арагви» тогда считался одним из лучших в Москве ресторанов, и попасть туда было трудно в любое время суток). Нашим любимцем стал толстогубый официант Леша, которого — и за глаза, и в глаза — все звали Робсон (в честь негритянского певца Поля Робсона). Большой любитель вкусно поесть и выпить, Паша обычно дирижировал процессом, а Робсон был главным исполнителем. С официантами (и отнюдь не только в «Арагви») у Лебешева всегда складывались самые нежные и доверительные отношения».