— А я не через лес пойду. Я по низине поползу, прямо по грязи. Ты, Бес, гордый, ты лесной хищник. Ты в навоз на брюхе не полезешь, а я полезу.
Бес стиснул челюсти, но Гнус уже повернулся ко мне и Бурилому.
— Вы все здоровые, — Гнус ткнул пальцем в Силу, потом в Клеща. — Вы за щитами устоите, а во мне весу — как в баране худом. Если я встану в первый ряд, меня степняки вместе с рогатиной в реку вдавят. Если я встану к самострелам — я заряжаю медленнее вас всех. В честном бою от меня толку ноль, Кормчий. Я там первый сдохну и дыру в строю оставлю.
Он замолчал на секунду, сглотнув.
— А вот прятаться и ползать я умею лучше вас всех. Я всю жизнь прятался. В Городце под стрелами плыл — не убили. И здесь проползу. Считай сам, Атаман. Если я нарвусь — ватага потеряет только балабола, а если пойдёт кто-то из бойцов и сгинет — стена не выдержит.
На палубе стало так тихо, что слышно было, как плещется вода у бортов. Гнус, местный шут, только что при всех вывернул наизнанку свою слабость, признал свою никчёмность в бою, чтобы доказать своё право пойти на смерть ради остальных. И крыть эту страшную логику было нечем.
Я посмотрел на Бурилома. Атаман медленно кивнул.
Бес подошёл к Гнусу вплотную. Посмотрел на него сверху вниз.
— С носка на пятку, — сказал Бес тихо. — Помнишь?
— Помню, — одними губами ответил Гнус.
— Не торопись. Дыши ртом, чтобы не сопеть. Подползёшь на верный бросок — осмотрись внимательно и только тогда кидай.
Гнус криво усмехнулся.
— Понял.
— И вернись.
Гнус посмотрел на Беса.
— Вернусь, — сказал Гнус. — Обещаю.
— Не обещай. Просто сделай.
Я взял пятый горшок, замотанный в холстину, чтобы смола не липла к рукам. Передал Гнусу. Тот принял его осторожно, как младенца, спрятал за пазуху.
— Значит, так, — я обвёл потемневшие лица ватажников, подводя черту. — Гнус бьёт по табуну. Табун сметает лагерь, тогда высаживаемся мы. когда на нас навалятся степняки, в дело вступает засада на холме. Все помнят своё место?
— Помним, Кормчий, — отозвались мужики.
— Ярик, а ты потом куда? — спросил Радим, поправляя ремни на панцире. — Когда горшки кончатся?
— Встану к стене, — ответил я. — Возьму копьё.
Радим кивнул. Спорить не стал. В эту ночь каждое копьё было на счету.
— Ладно, братцы, — Бурилом опустился на банку. — Жребий брошен. До заката время есть. Ешьте, кто может. Точите железо и молитесь своим богам. Ночью спать не придётся.
Мужики начали разбредаться. Палуба опустела. В овраге Кузнец добивал последние заклёпки на расшитой кольчуге для Силы.
Солнце неумолимо ползло к кромке леса, окрашивая воду старицы в цвет крови.
Солнце село. Темнота пришла быстро, без перехода. Был вечер и нет его.
Мужики одевались молча. Каждый стоял у своей кучки, которую сложил днём по приказу Бурилома, и натягивал доспех при свете единственного факела, воткнутого в палубу. Звякали кольчуги, скрипели ремни, стучали шишаки.
Сила стоял у мачты и ждал. Кузнец поднялся из оврага с кольчугой на плече и молча протянул ему. Сила натянул и замер. Кольчуга села. Не идеально, но села — кузнецовы вставки из чужих колец чуть отличались по цвету, но держали крепко.
— Ну как? — спросил Кузнец.