— Гражданочка! — Перед нами вновь стоял хромой начальник. — Граждано… по… Гм, извиняюсь. Вы ждете пароход? Но вы заболеете! Ах, язви вас, почем фунт холода!
Половицы заскрипели и застучали.
— Ну, пойдемте, что ли, чего же здесь сидеть.
Он ввел нас в свою рубку, с ходу убирая бутылку и стакан со стола. Он сопел, разыскивая ключи, и мы разглядели, что он маленький и седой.
— У вас сколько длится рабочий день, а? — говорил он, отпирая дверь в соседнюю комнату. — Семь часов — и удочки в руки… А тут все сутки, без отстава. Я когда-то в Северном флоте воевал, вот фрицы меня деревяшкой наградили. В Ступине мне секретарь горкома говорит: «Езжай, Егор Иваныч, по морской специальности дело даем, век на воде будешь».
Он, громко стуча, исчез в комнате, вспыхнула лампочка.
— Тут у меня дети живут, — предупредил он, доставая одеяло. — Чтобы акурат было.
Мы разделись и полезли в сухую постель. Боже мой, до чего же приятна сухая койка! Она как лодка, наполненная мягкими снами, уже тихо покачивается, куда-то увлекает, а ты исчезаешь в ней и с ней вместе. А напоследок открываю глаза и вижу хромого начальника. Он подтыкает под спины нам одеяло и все говорит:
— Тут и живу, словно век в дальнем плаванье. Жена померла, а дети, значит, у родственников теперь гостят. Мальчику десять, а дочурке — шесть будет. Они говорили, уезжая: «Папка, не пей тут». — «Да не буду, зачем?» И — пью. А приедут — не буду. Я при них ни-ни. Только сейчас, оттого как одиноко свой стук все слушать. Дети мои как два маячка на реке, бакены мои светленькие.
Он уходит в рубку и гремит, доставая стакан с бутылкой. А мне кажется, что это звенит якорь и моя лодка отплывает. И течет она по горячим струям солнца все дальше и дальше, и там, где «дальше», нет никогда дождей, мокрых вокзалов и бутылок.
Нас разбудил его голос. Начальник стоял в забрызганном плаще, фуражке с мокрым козырьком.
— Не спеша собирайтесь. Билетики я вот тут положил.
Мы натянули на горячее тело задубевшую от холодной влаги одежду и сразу почувствовали себя неуютно. Сели на пароходик, спотыкаясь и зевая. В туманном осеннем утре мы видели хромого начальника. Он во всю материл какого-то опоздавшего, из-за которого задержал отправление.
Потом мы отчалили, а он все держал в руках не светящую при встающем дне лампу и смотрел. Потом махнул напоследок и хромая ушел с палубы.
Ангарская любовь
Пароход «Шмидт» плывет от Иркутска к Братску. Рядом со мной едет молодая женщина. Нина. Вещей она никаких не везет, и это странно. Пароход стелет за собой черный дым. Зеленая земля раздвинется впереди, пропустит нас и сомкнется за спиной — словно реки и не было. Но Ангара, многострунная, несет и несет нас. Легенду о единственной дочери старика Байкала, которая полюбила молодого Енисея и бежала к нему, знают все сибиряки. И кто-то говорит:
— Ишь какая быстрая… Торопится к ему, к Енисею-то. Любит она. Значит, дойдет!
Попадаются встречные пароходы, баржи, и тогда Нина прилипает к борту и глядит. Потом объясняет:
— Мужа я смотрю. Он у меня на грузовом плавает — «Бородино», боцманом работает. У нас каждый раз так. Пока поймаешь его, обратно возвращаться надо. Уж такая наша ангарская любовь.
Лицо у нее продолговатое, а глаза светлые и добрые. Она нисколько не нервничает, вроде и не переживает. Кажется, она чуть-чуть сама посмеивается над собой.
— Живем мы год, — говорит она. — Я в магазине работаю. Так он, когда еще знакомы не были, наладил в мой отдел ходить. Встанет у прилавка и смотрит. Всю мою смену, пока на перерыв не закроем. А через час опять является. Потом мужем стал, ничего не изменилось. В выходной день придет, упрется в прилавок и глядит на меня. Уже без перерыва. Я тогда говорю ему: «Возьми вот трешку, сходи в кино». Уйдет, а мне торговать легче.
Темнеет. До Макарьева еще несколько часов. Мы сидим в третьем классе. И вдруг в полночь кочегар кричит с лестницы:
— Где тут гражданочка «Бородино» ищет? Вон, мимо пошел!
Нина, набрасывая пальто, выскакивает на палубу. Спешу и я. Что-то черное проплывает мимо нас, и видно, как качает кто-то фонарем.
— Во-ло-дя! — кричат рядом со мной.
Проходит минута, и вдруг с черного летит глухо:
— Ни-и-на!
И вот уже нет ничего. В Макарьево Нина сходит. Вздыхает и говорит, прощаясь:
— Обратный буду ждать. Это ничего… Я найду.