Карамболь: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Попытался было пробиться один Вечный Ученик с многоярусными горшками крапивы. Они неправильно понимают Красоту! Автор известного выражения, говоря: «Красота спасет мир» — имел в виду красоту русского оружия! И размахивал пуками крапивы, то агрессивно, то шовинистически, но его, бородатого, и уже седого, вытолкали взашей: поучись-ка, братец, еще, а пока что ты не прав. Я прав, я прав, кричал несчастный, правей меня только стенка!..

Когда выставка была пройдена, цветоводы приступили к Важному Лицу: ну, что скажете? Достижения впечатляют, однако… Все уставились на поднятый Важным Лицом палец и вдруг загалдели, перебивая друг друга: «Видите, сколько Красоты произвел наш клуб? А сколько наша Красота породила Добра? Сколько душ облагородила? Неужто нельзя рассчитывать хотя бы на некоторое вспомоществование?» Важное Лицо, конечно же, проинформировали заранее, ради чего устраивался весь этот сыр-бор, и тем не менее… Поймите, народ фактически голодает. Сейчас не до изысков. Содержать вас — большая роскошь. Но мы же — к прекрасному, светлому, чистому… Все правильно, однако сейчас гораздо важнее просо, картофель или свекла. Вот если б потрудились на благо народа, вывели бы что-нибудь этакое: чтоб клубней много, чтоб высокое, многолетнее и чтоб печь топить можно было… Вопрос мог бы решиться положительно.

Среди цветоводов прокатился возмущенный шепот: за кого нас принимают? Кое-кто даже счел себя оскорбленным до глубины души и хотел уже хлопнуть дверью. Но президент, поведя вокруг себя гневным взглядом, пресек этот демарш. «Хорошо, — сказал. — Надо подумать».

На этом официальный визит Важного Лица закончился. Проводив гостя, цветоводы загалдели: «Что за предложения?! О, как деградировала власть неудавшегося васильковеда, недоучку (в подтексте: который даже панегирщиком не смог стать), совсем бездарного, назначают руководить — и кем? Нами! И это ничтожество решает судьбы Творцов! Это конец света! Апокалипсис! — кричали панегирщики. — Он, пожалуй, слово „интеллигент“ не напишет правильно. Я об этом еще во-он когда говорил. Нет, это я говорил! А я еще раньше вашего…»

Президент призвал всех к порядку. Куда там! К здравому смыслу. Не вняли. К совести. Проигнорировали. Тогда обратился к корням. Мы же плоть от плоти, кость от кости… Порадеем, братцы, для народа. Странно — достучался. «Порадеем! — отозвались цветоводы. — Что нам какой-то там социальный заказ?..»

Решено было создать творческий коллектив из самых-самых… «Надо! — говорили напутствуя, — вы уж не подкачайте, давали наказ, вы уж не ударьте лицом в грязь, уж постарайтесь, чтоб и много, и высокое, и топить…» А русский славянин добавлял: «И чтобы славянское начало присутствовало, про русский геополитический фактор не забудьте». «Сделаем»! — жертвенно отвечали избранные.

Через недолгое время Важное Лицо вновь официально пригласили посетить клуб цветоводов. Все таинственно улыбались, предвкушая событие из ряда вон. Торжественно, под локотки, Важное Лицо провели к самому темному углу, и там, в кадушке, окруженное восхищенными цветоводами, высилось нечто…

«Новое слово в ботанике! — перешептывались. — Что за форма! Сочетание цветов! Дивный, истинно народный запах! Новое слово…»

В кадушке, увенчанный диковинными цветами, рогатый и кривой, с зелеными клубнями на вершине, высился лысый кактус, с толстым, дубинообразным стволом. Лысый кактус! Лысый кактус! Новое слово…

Важным Лицом было проведено официальное исследование этого ботанического монстра: 1) плоды оказались горькими и отдают кирзовыми сапогами; 2) кожура на стебле протыкается и при этом выделяется сок, пахнущий прокисшим квасом. Ну хоть на корм скоту это чудище годится?

Окружающие возмущенно ахнули. Что он несет?! Разве можно так меркантильно относиться к Красоте? У многих в глазах стояло жалостливое: несчастный, не дано Богом!.. И тут перед Важным Лицом явился Лопуховед. Он держал за руку Вечного Ученика, который прижимал к груди зеленую бутыль. Оба были крепко нанюхавшись. В сосуде оказался Эликсир Просветления Мозгов. Получается, объяснил Лопуховед, из особого вида болотной ряски, — ее вывел Вечный Ученик, новый, можно сказать, Левша. И вытолкнул вперед престарелого Ученика. Важному Лицу этот субъект был хорошо знаком: когда-то начинали вместе…

Они просили передать сосуд с Эликсиром Самому-Самому Верховному. Должность его такова, говорили, что приходится часто решать государственные вопросы за столом, а это, как известно, для здоровья чревато… Но стоит пригубить Эликсира — и как стеклышко.

Они оба пригубили. Метаморфозы не заставили себя ждать: сизые носы порозовели, с лиц спала одухотворенная одутловатость, глаза из кроличьих сделались человеческими; раскинув руки, они друг за другом прошли по дощечке. Красота!

Важному Лицу пришлось согласиться, хоть и с некоторым внутренним сопротивлением, выполнить эту необычную просьбу. На том и расстались.

Через неделю был оглашен Высочайший Указ: каждому цветоводу — по потребности; Лопуховеду — звание «Учитель-Ударник», тому, кто вывел чудо-ряску — пожизненная стипендия и звание «Героя капиталистического труда»… В конце Указа выражалась надежда, что цветоводы и впредь будут служить на благо народа и родины и не раз еще превзойдут всяких там заморских деятелей…

Боже, до чего всё еще грустна наша Россия!

КАРАМБОЛЬ

Последние два года майор Конищев жил как в сладком угаре. Жизнь опять обрела, кажется, смысл.

Он даже перестал замечать свое заикание, остаточное явление после контузии, как было записано в медицинских бумагах. Заикаться он будет теперь уж, похоже, до самой смерти, потому что вылечиться вряд ли возможно, нужны огромные деньги, которых у майора не было и которые не предвиделись. И он плюнул на свой недуг, заика так заика, замкнулся в себе, в своей семье, в книгах, в бильярде. С женой объяснялся с помощью знаков, старался ни с кем особо не разговаривать, стыдно было читать в глазах собеседника не интерес, а сострадание или даже гадливость, да и не о чем было говорить особенно-то, жизнь сделалась серая, скучная и в общем какая-то беспросветная. Правда, в последнее время настоящая страсть появилась — бильярд.

Бильярд стоял в приемной начальника строительного управления, и по ночам бывший майор Конищев на нем играл, потому что являлся сторожем этой конторы. Каждое свое дежурство бывший зам. комэска отдельной вертолетной эскадрильи «Северного Альянса», которая подчинялась лично Ахмад-шаху Масуду и была укомплектована чернявыми «добровольцами» из стран СНГ, этот бывший «пес войны» распаковывал свой заветный кий, который сделал собственными руками, расставлял на зеленом сукне отличные арамитовые бельгийские шары (сто баксов пирамида!) и начинал отрабатывать стандартные удары различными штрихами, или, как принято выражаться среди бильярдных «академиков», — решать задачи.

С ним вместе, так же по сменам, дежурили еще несколько отставников. Все они по ночам писали мемуары, днем посещали всевозможные литобъединения, которыми руководили алкаши-неудачники, слушали их бред. Ничего, кроме легкого презрения, у майора эти их занятия не вызывали. Ему становилось стыдно, как только он представлял, как дюжий полковник, командовавший в Афгане полком «Сушек» и стеревший с помощью своих «Грачей» с лица земли десяток кишлаков и отправивший на тот свет с полтысячи «правоверных», среди которых добрая половина была совершенно невиновна, пишет что-то очерко- или рассказообразное и приходит в журнал или газету, сюсюкает перед надменной секретаршей и униженно предлагает свой опус какому-нибудь очкастому, сутулому, лохматому «сотруднику», который и в стройбате-то не служил, заискивающе заглядывает тому субъекту в глаза, поддакивает на его откровенно хамские высказывания по отношению к армии, чтоб только напечататься. Потом издает книжонку за свой счет и навязывает ее встречным-поперечным, которые над книгой откровенно смеются и выбрасывают ее в ближайшую урну…

Так этот полковник хоть воевал, остальные же не только не воевали и не летали — шаркали на штабных паркетах. Нет уж, решил Конищев, увольте. Лучше уж шары катать. Хотя рассказать, конечно же, потомкам было что. Особенно о последних четырех годах, когда утюжил он на своем «крокодиле» афганские ущелья под флагом вчерашних врагов-душманов, воюя против талибов. Пока не перевели на Кавказ. Где сбили чуть ли не в первую неделю. И дальше началась совсем не занимательная история, а скорее — ужасная. Легче всех отделался он, пилот и командир, — после контузии заикой стал, но остался жить. Про остальных членов экипажа приходится говорить теперь, увы, лишь в прошедшем времени…

С тех пор он не может спать по ночам — его мучают сновидения, которых бы лучше не видеть. Стоит лишь уснуть с вечера, как он видит нескольких бородачей, которые ведут их, окровавленных и оборванных, по грязной, выложенной диким камнем улице ведут. Улица запружена народом — откуда тут, в горном ауле, или, как стыдливо выражаются местные, «селении», столько народа? Плодятся, черт возьми, как тараканы. А впрочем, правильно делают. Скоро они своей биомассой вытеснят наш слабый, вырождающийся этнос куда-нибудь к Белому морю, в леса и болота. Особенно беснуются женщины. Какие женщины? Фурии! Стервы. Дикие кошки. Да еще мальчишки. Эти уже и по-русски не понимают, кричат: «Урус! Урус! Шайтан! Хрюшка!»

Вас ведут к главной площади «селения», к майдану. У старшего конвоира нос как вислая слива, а между бровями большая черная родинка-бородавка. Бабы визжат, мальчишки кидают в вас камни и засохшую грязь. Что ж старики-то молчат? Впрочем, когда народы безумствуют, мудрецы безмолствуют. А теперь и подавно, у каждого тут взгляд сейчас калибра 7,62…

Вот кого, их женщин, надо уничтожать в первую очередь, или стерилизовать на худой конец — они наплодят новых разбойников, новых бандитов. А наши прокуренные, пропитые, общедоступные самки только и способны, что «грузить» тебя своими «женскими» проблемами. Странно, помимо воли вспоминается, как говорил один врач, что у этих женщин, из аулов, не бывает «женских» болезней, потому что тут нет такого понятия, как супружеская неверность. У того врача лежала с отеками беременная чеченка на седьмом месяце, девятым ребенком. Врач говорил ей: нельзя, дескать, рожать, можешь умереть; она спокойно на то отвечала: мужчина сказал — рожай; а умру, значит, так угодно аллаху. О чем же думает твой мужчина? — всплескивал руками врач. На что женщина отзывалась: старейшина сказал — родине нужны воины.

На площади вас подводят к нескольким врытым в землю заостренным колам и поворачивают лицом к толпе…

Потому и не спит по ночам майор, а старается засыпать лишь под утро. Под утро кошмары не снятся. А все ночи напролет майор или читает, или, когда выпадает дежурство, играет на бильярде.

Вот и сейчас он выставляет на зеленое сукно несколько шаров, записывает в тетрадь: «Упр. N 33. „Карамболь“» — и начинает отрабатывать удары карамболем. Первые удары, естественно, неудачны. И вторые, и третьи, и пятые, и десятые. Лишь где-то на третьем десятке начинает что-то такое вырисовываться, похожее на карамболь. И это нормально. Недели две уйдет, не меньше, на то, чтоб стало получаться где-то в пределах восьмидесяти процентов.

Карамболь — едва ли не самый сложный удар. При котором биток, коснувшись одного прицельного шара, ударяется о другой и кладет того в лузу или сбивает карамбольную фишку. Удар очень сложный и очень строгий. Что-то вроде выстрела из винтовки с кривым стволом: стреляешь в одну сторону, а попадаешь совсем в другую. Удар мастера. Какому-нибудь начинающему «хлопушке», а то и поигравшему и уже набившему руку «пассажиру» даже в голову не придет делать такого шара. Чтобы подняться до абриколей и карамболей, нужно научиться мазу ставить и катить налево, держать «своего», узнать винты и перебросы, научиться резать «француза», а не только пробавляться подставками да отыгрышами, как обыкновенно играет большинство посетителей каждой «академии».

Бильярд в приемной большой, что называется, «полный» и очень «строгий», с новеньким, плотным сукном, которое пришлось даже прогладить утюгом, чтоб было не такое вязкое. Лузы у этого стола «строгие», как бывают лузы только у русских бильярдов, борта упругие, «звонкие», удары на этом столе получаются гибкие и изящные. Красивые удары вырисовываются. Всеми доступными штрихами. Майор уважает тех, кто играет щегольски, красиво, уделяя много внимания смелости и дерзости удара. Такая игра всегда приводит зрителей в восхищение, и когда заходит такой игрок в прокуренную академию, меж присутствующих пробегает восторженный шумок: смотри, такой-то! — но, как правило, партии эти отчаянные ребята обыкновенно продувают. Проигрывают тем неприметным, серым личностям, у которых удар вовсе не эффектный, но тем не менее результативный, или, как говаривали в старину, — коммерческий.