Немыслимое: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Грузчики приняли мешки. Подводы развернулись и пошли обратно, в Кобону, за следующей партией. Обратно — быстрее, пустые, лёд уже знакомый, вешки на месте. К вечеру вернутся, загрузятся, и завтра — снова.

Модин стоял на берегу и смотрел, как подводы уходят обратно на лёд. Маленькие, тёмные на белом, они удалялись, и красные вешки мелькали рядом с ними, и лошади шли, и полозья скрипели, и лёд держал.

Вечером он связался с Ленинградом, со Смольным.

— Ледовая трасса открыта. Первый рейс — десять подвод, пять тонн муки. Потерь нет. Трасса проходима для конных подвод при загрузке до пятисот килограммов. Для автомобильного транспорта — не ранее чем через десять дней.

Голос на том конце — усталый, штабной — записал и сказал:

— Понял. Увеличивайте количество подвод до максимума. Каждая тонна на счету.

Каждая тонна. Модин положил трубку, вышел на причал. Темно, холодно, минус семнадцать. Озеро лежало белое, ровное, бесконечное. Где-то на том берегу, в тридцати двух километрах, в Кобоне, возчики разгружали порожние сани и грузили новые мешки. Завтра утром они снова выйдут на лёд, и снова лошадь будет фыркать, и снова лёд будет трещать, и снова человек с шестом пойдёт впереди, проверяя каждый шаг.

Но завтра впереди пойдёт не Модин. Завтра — возчик, тот самый дед с бородой, который прошёл тридцать два километра и не сказал ни слова, и чья лошадь слушалась звука лучше, чем слов. Модин своё дело сделал: первый рейс прошёл, трасса работает. Дальше — конвейер, рутина, тонны и километры.

Он зашёл в штабной блиндаж. Соловьёв сидел у печки, грел руки. На столе лежала карта трассы, испещрённая пометками: толщина льда по участкам, глубины, течения, опасные места.

— Завтра нужно проверить участок на пятом километре, — сказал Модин. — Лёд трещал. Поверхностные трещины, но если нагрузка вырастет — может не выдержать.

— Проверю, — сказал Соловьёв. — Если плохо — пущу объезд. Левее, через мелководье, там на полтора сантиметра толще.

Полтора сантиметра. Разница между «проедет» и «провалится». Соловьёв знал каждый сантиметр своей трассы, как Мерецков знал каждый метр своей просеки на Волхове. Разные люди, разные дороги, одна война.

Модин сел к печке. Тепло шло от чугунной стенки, и руки, замёрзшие за четыре часа на льду, начали отходить, и пальцы покалывало, как иголками. Он держал руки над печкой и думал: пять тонн. Завтра — десять. Через неделю — пятнадцать. Через десять дней — грузовики. Через двадцать — норма вернётся к четырёмстам. Окно закрывается. Медленно, по щёлке, но закрывается.

Свеча, которая горела с октября, не погасла. Тоньше стала, оплыла, но горит. И скоро — скоро — зажгут новую.

Глава 15

Часовщик

Дивизии прибывали всю вторую неделю ноября: эшелон за эшелоном, ночами, без огней, на станции, которых не было на расписании, — Будогощь, Тихвин, Малая Вишера. Мерецков встречал каждый эшелон лично. Хотел видеть людей, которых пошлёт в бой, до того, как пошлёт.

310-я стрелковая — та, что стояла у Киришей с августа — уже здесь, он знал её три недели, обошёл её позиции, поговорил с каждым комбатом. Семь тысяч из двенадцати по штату, люди устали, но держались.

Вторая — 4-я гвардейская, переброшенная из-под Тихвина. Восемь тысяч, обстрелянная, комдив с перевязанной рукой, двенадцать танков: четыре КВ и восемь Т-34.

Третья — свежая, 259-я стрелковая, с Урала. Полнокровная, двенадцать тысяч, необстрелянная, но обученная, и командиры батальонов — кадровые, не из запаса. Эти были похожи на забайкальцев Громова: крепкие, в зимнем, спокойные. Не знали, что их ждёт, но были готовы узнать.

Танковая бригада пришла четырнадцатого — восемнадцать Т-34 из Челябинска, с заводской краской на броне, и краска пахла ещё, и экипажи пахли ещё — казармой, столовой, мирной жизнью. С танками 4-й гвардейской — тридцать машин. Мерецков хотел шестьдесят, просил в Генштабе, ответили: тридцать сейчас, ещё тридцать — к началу декабря, Челябинск наращивает выпуск. Тридцать — это один эшелон. Шестьдесят — два удара, первый и развитие. Если Челябинск не подведёт.

Артиллерия: два полка, 76-миллиметровые и 122-миллиметровые. Сорок восемь стволов. Снарядов — на два дня интенсивной стрельбы. Мерецков пересчитал дважды: два дня. Если операция затянется на три — батареи замолчат, и пехота пойдёт без огневой поддержки, и потери вырастут вчетверо.

Он позвонил Шапошникову.

— Борис Михайлович. Снаряды. У меня на два дня. Нужно на четыре.

Шапошников молчал три секунды. Потом:

— Порох из Архангельска пошёл на заводы. Через десять дней — первая партия снарядов. Но через десять дней вы уже будете наступать.

— Значит, два дня.

— Два. Укладывайтесь.

Мерецков положил трубку и сел за стол. Школа в Малой Вишере, тот же класс, та же карта на стене, то же расписание третьего «Б» — арифметика, чтение, физкультура. Физкультура. Мерецков усмехнулся — горько, коротко, и сам не понял, чему.

Два дня. Значит, артподготовка — не час, как хотелось бы, а тридцать минут, и каждый снаряд — по конкретной цели, не по площади. Прорыв — в первый день, потому что во второй день стрелять будет нечем. Выход к Мге — к вечеру второго дня, потому что на третий день пехота останется без артиллерии и потеряет темп.

Два дня на операцию, которая в нормальных условиях заняла бы неделю. Жуков сделал бы это за два дня. Жуков бросил бы все тридцать танков в одну точку и пробил бы стену, и потери были бы тяжёлыми, но стена бы рухнула. Мерецков так не умел. Мерецков считал.