Музыка сменяется. Что-то медленное, тягучее, с хриплым голосом и гитарой, которая больше не визжит — больше плачет. Машина мягко скользит по шоссе, и мир за окном становится нереальным. Поля, редкие деревья, бесконечное звездное небо.
Как в кино. Только лучше, потому что по-настоящему.
— Заправка, — Артем кивает на светящуюся вывеску впереди. Маленький островок света посреди темноты. — Кофе?
— Боже, да, — стонет Арс. — Я сейчас усну.
— Ты же только что орал песни.
— Это была агония. Последние силы потратил, чтобы вас развлечь.
Съезжаем с трассы. Заправка совсем крошечная — пара колонок, магазинчик с грязными стеклами, одинокий грузовик на парковке. За кассой сонный парень в мятой форме, смотрит в телефон.
Выхожу из машины — и ноги слегка подгибаются.
Не от слабости. От переизбытка. Слишком много всего за один вечер. Слишком много скорости, смеха, музыки. Слишком много жизни, которую я так долго себе не позволяла…
— Эй, — Арс появляется рядом, придерживает за локоть. Пальцы теплые, хватка легкая, готовая отпустить в любую секунду. — Нормально?
— Более чем.
Он смотрит на меня. Долгую секунду, будто проверяет — правда ли. Потом кивает, отпускает. Но я замечаю, как он держится ближе, чем нужно. На всякий случай.
Внутри заправки пахнет кофе, подгоревшими хот-догами и чем-то химически-сладким. Лампы гудят над головой — слишком яркие после темноты трассы, режут глаза. Артем уже у кофейного автомата, изучает кнопки с серьезным видом, будто от выбора напитка зависит его жизнь.
— Тебе какой? — спрашивает, не оборачиваясь.
— Латте. Если есть.
— Есть. Арс, тебе?
— Черный, два сахара.
— Два? — не выдерживаю. — Серьезно? Я думала ты не любишь сладкое…
— Почему? — не понял он.
Блин, попала…
— Ну, парни обычно не любят сладкое…
— А-а… — он пожимает плечами, берет с полки пачку чипсов с кричаще-оранжевой упаковкой. — Жизнь и так горькая. Пусть хоть кофе будет сладким.
— Философ, — фыркает Артем. — Доморощенный.
— Зато честный.
Кофейный автомат урчит, кряхтит, выплевывает стаканчики один за другим. Артем протягивает мне латте — горячий, пальцы обжигает даже через картон. На пенке криво нарисовано что-то, отдаленно напоминающее сердечко. Автомат старался.
— Спасибо.
— Не за что, Синичка.
Это прозвище. Оно уже не кажется чужим. Странно, как быстро привыкаешь к вещам, которые еще час назад были невозможны…
Садимся за пластиковый столик у окна. Столешница липкая, стулья шатаются, из динамика под потолком еле слышно сочится какая-то попса. Арс разваливается на стуле, закидывает ногу на ногу, хрустит чипсами. Артем сидит ровнее, но тоже расслабленно — локти на столе, стаканчик в руках.
И я смотрю на них.