Алексей Михалыч не спешит отвечать. Изучает мое лицо, будто сканирует своим строгим взглядом. А затем на Софочку в моих руках смотрит:
— Так уж и никакого? — он тянется своей огромной ручищей к крошечной малышке в моих руках и поправляет ей шапочку.
Софка внезапно улыбается ему. А он… клянусь, уголки его губ точно ползут вверх, и снова эта паутинка вокруг глаз собирается. От которой у меня тахикардия начинается. Он так тепло смотрит на малышку в моих руках:
— Она между прочим на тебя похожа. А ты, — он снова поднимает на меня взгляд своих строгих глаз, — моя жена.
Я даже дышать перестаю под этим его испытующим взглядом. Он ведь не всерьез?
— Фи-фиктив-вная ж-же? — выдавливаю я, чувствуя, как фантазия чего-то готова разойтись от этого его казалось бы ничего не значащего заявления.
Мне кажется? Или он действительно сдавленно рычит вместе с шумным выдохом, и едва глаза не закатывает:
— Ну допустим. Фиктивная, — соглашается наконец.
— В-вот я и спрашиваю, — собираю всю свою смелость в кулак, — зачем вам удочерять чужого ребенка? М?
Я должна это выяснить. Потому что неизвестность меня пугает. А что если он решит воспользоваться этим против нас с сестрой? Или он так решил отплатить мне за то, что между нами было? Типа откупиться добрым делом за секс? Еще этого не хватало…
— Только не говорите, что… — решаюсь озвучить свою догадку, а сама испариной от стыда покрываюсь, — что это все из-за того, что… случилось? Н-ночью?
Он хмурится опять.
И глядит на меня выжидающе как-то.
Будто эмоции мои сканирует.
— Ночью? — переспрашивает вроде бесстрастно, окончательно меня в краску вгоняя. — А что... случилось ночью?..
Глава 32. Марьяна
Ох ты ж…
К такому я совсем не готова была.
Он забыл?! Серьезно?
Ну конечно! Он же был очень пьян. Так что не мудрено, что проснувшись и не вспомнил о том, с кем спал.
Но кажется это лучшее, что могло со мной случиться после всего, что я натворила. Вроде и почти не стыдно теперь, и при этом цели своей добилась. И даже не одной. Так сказать двух зайцев одним ударом. И парню неверному отомстила, и девственности лишилась. Кажется с лучшим в мире любовником…
Ой, об этом вот лучше совсем не думать, а-то внутренности тут же будто в плавильню превращаются.
Немножечко обидно, конечно. Что он не помнит, что делал со мной каких-то пару часов назад. Но на душе даже как-то легче становится.
Вздыхаю облегчено, чувствуя себя уже значительно увереннее, и переспрашиваю на всякий:
— З-значит… не помните? — гляжу на него во все глаза.
А он снова молчит и изучает меня так придирчиво, будто насквозь видит. Мажет взглядом по моим губам, словно задумавшись о чем-то. А затем чуть приосанивается, и ручищи свои огромные в карманы брюк сует, будто вдруг не знает куда их деть:
— А должен? — отвечает наконец вопросом на вопрос.
— Н-нет! — выпаливаю я поспешно. — Н-ничего такого! Я про-просто… про… зеленку! Еле отмылась же! Думала вас совесть замучила за это, вот вы и… это…
— У тебя что-то болит? — вдруг спрашивает, перебивая мою нервную болтовню.
И у меня сердце тут же в пятки, а внимание чуть повыше, примерно туда, где пульсирует боль, свидетельствующая о том, что этой ночью я стала женщиной.