Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ни одной живой душе не говорил. Может быть, ты?

— И я молчал...

— В том-то и закавыка! Потому и взял я его в оборот. Вот тут он и объявил, что истинная цель его визита — предупредить твое несчастье, оттого он пошел на подлог и записку искусно подделал. Между прочим, вчера ту записку я положил себе в карман, а карман на пуговку застегнул. Заглядываю сегодня, а там труха и никакой записки. Так-то, брат! Что-то здесь нечисто...

— Quelle drole d'historiare^{58}! И ты вантрилока этого так просто отпустил?! Надо было привезти сюда. Я бы сам расспросил его. Найди, найди мне его, я даже отъезд готов отложить!..

— А чего искать! — Толстой прищурился. — Я Прохору приказал в баньке его запереть, и так, чтобы ни один таракан запечный не знал, — мало ли кем он подослан. Уже сутки, почитай, сидит.

— Так едем же, черт возьми! - Пушкин пошел к дверям.

— Оденься сначала! засмеялся Толстой. У нас здесь, душа моя, все-таки не Африка!

Короткий путь до дома Толстого проделали молча. Пушкин был невесел.

Год выдался тяжелым. Исчезла легкость, но свойственная зрелости основательность на смену ей не пришла: не считать же за нее постоянную усталость? Он часто раздражался и порой делал странные вещи, словно специально шел наперекор судьбе. Ведь месяц назад еще он потратил немало сил, чтобы расстроить помолвку Катеньки Ушаковой, добился от нее признания в любви и неожиданно ушел в сторону — ему вдруг расхотелось жениться. Увлечение Гончаровой женитьбой как будто бы не грозило, оно и самому ему не показалось серьезным. Но тут как раз подвернулся друг-враг Толстой, старинный знакомый Гончаровых, ввел его в их дом, и Пушкин, не изменивший привычке молодости, влюбился окончательно и бесповоротно. Как-то сразу он решил, что эта девочка может составить счастье его жизни, что из нее можно будет слепить тот идеал, который он искал и не нашел в многочисленных своих женщинах. Логики во всем этом было немного, но с женщинами он никогда логики и не искал. Да и в других делах, когда доходило до личной жизни, не всегда был с логикой в ладах: свататься накануне отъезда в Кавказскую армию, где он надеялся принять участие в сражениях и пощекотать себе нервы опасностью встречи с неприятельской пулей, — это мог только он... Подумав об этом, Пушкин усмехнулся про себя и помрачнел. Он вспомнил посещение бабки-гадальщицы в те дни, когда еще продолжал по инерции ездить к Ушаковым, но уже думал о Гончаровой. «Умрешь от своей жены», — напророчила гадальщица, и он не преминул сообщись это Катеньке — то ли в шутку, то ли всерьез, — обосновывая свое нежелание продолжать отношения. Но в гадания он верил, верил... И вот сначала гадальщица, а теперь этот вантрилок...

— Александр Сергеевич, Александр Сергеевич! — Толстой тронул его за плечо. — Очнись, приехали уже! В комнаты его пригласим или сами в баню пожалуем ?

— Сами пойдем.

— И то верно: у меня там очень даже неплохо андреем^{59} пахнет.

Они прошли узким коридором, Толстой отпер дверь и первым вошел в предбанник. При их появлении из-за стола, на котором стояла бутылка темно-зеленого стекла и стакан, вскочил долговязый человек, живо напомнивший Пушкину Кюхельбекера; впрочем, когда человек заговорил, это сходство исчезло.

— Александр Сергеевич, как я рад видеть вас... Поверьте, это большое счастье! Ни в снах, ни в мечтах!.. Солнце русской поэзии! Примите мои уверения и в моем лице уверения от миллионов...

— Sacre chien, animal!!^{60} — прогремел Толстой. — Ты же ни слова русского вчера не знал!

— Простите, ваше сиятельство, мой вынужденный маскарад. — Вантрилок склонил голову. — В России больше принято привечать иностранцев, а мне необходимо было сказать вам то, что я сказал. И чревовещание мое — не более чем ловкий фокус. Je ne suis qu'un hypocrite^{61} вантрилоком. Заметьте, я сказал сейчас французскую фразу, но языка французского почти не знаю. Я выучил ее специально, на всякий случай, и вот — случай представился. У меня не было другого способа помешать сватовству, как проникнуть к вам и уговорить вас не ехать к Гончаровым... Примите еще раз мои уверения в совершенном почтении и в том, что мои намерения не только не содержали злого умысла, а, наоборот, были чисты и преследовали цель вашей безопасности... — Вантрилок остановился, то ли потеряв нить своей мысли, то ли набираясь сил, чтобы произнести вторую половину витиеватой фразы.

— En bien, est se fini?^{62} — с холодными от бешенства глазами спросил Пушкин. — Je vous en prie^{63}, повторите мне то, что вы вчера говорили графу.

— Речь идет, Александр Сергеевич, о вашей жизни и чести... Вам... вам нельзя жениться!..

— Ох и нечисто дело! — Толстой поднял над головой предусмотрительно прихваченную с собой трость. — Кто подослал тебя, скотина? Кто и зачем?

— Александр Сергеевич, умоляю вас... — Вантрилок отступил к увешанной картинами стене предбанника.

— Федор Иванович, оставь нас, — сказал Пушкин. — Хоть дело и нечисто, но касается оно только меня. Сделай одолжение...

— Хорошо, — кивнул Толстой. — Я поднимусь в курительную.

Пушкин подождал, пока Толстой вышел, взял бутылку, понюхал, потом вынул из буфета второй стакан, сел за стол, налил себе и пригубил. В продолжение томительной паузы вантрилок перемешался с ноги на ногу под картиной, изображавшей сцену охоты на оленя. Пушкину вдруг пришло в голову, что один из охотников похож на государя императора, а другой на Бенкендорфа.

— Ну-с, любезный, я слушаю, — сказал он неприятным высокомерным тоном, каким обычно разговаривал с лавочниками и кредиторами.

— Позвольте начать издалека.

— Ca m'est fort egal,seulement tachez de foire celaplus vite^{64}.

— Я еще раз повторяю вам, что мое знание французского...

— Хорошо. Я буду говорить по-русски. Продолжайте.

— Десять лет назад вы были у немки Кирхгоф, и она напророчила, что вы проживете долгую жизнь, если не умрете в тридцать семь лет от белой лошади, или белой головы, или белого человека. Это правда?

— Правда, — ответил Пушкин тем же неприятным тоном.