Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И — понеслось. Хорошо еще, что, предвидя такой поворот событии, он заранее испросил отпуск в Адмиралтейств-коллегии, где служил переводчиком.

Собутыльники сменялись, он не замечал, как оказывался то в одном, то в другом конце Петербурга, где-то забыл перчатки, где-то трость и наконец на излете вторых суток обнаружил себя в запущенной комнате в компании двух бойких молодых людей, ему незнакомых, но его знавших и, следовательно, ценителей поэзии. Сидевшая рядом толстомясая девка дышала перегаром и пыталась взгромоздиться ему на колени. Бобров оттолкнул ее и, как был измятый, с распущенным галстуком, выбрался на улицу. Брезжило утро, и попавшийся по дороге трактир то ли уже открылся, то ли еще не закрывался. Он потребовал водки и только тогда заметил, что все бывшие при нем деньги куда-то пропали. Тогда — ибо душа горела — оторвал перламутровую в серебряной оправе пуговицу, протянул полусонному трактирщику; ему налили из большого зеленого штофа, поднесли подсохший, с вечера вынутый из рассола огурец.

Злая водка прокатилась по горлу, раскаленные угольки в душе зашипели и пригасли. Тело ненадолго пришло в равновесие, сознание немного прояснилось, и Бобров вспомнил о приглашении к Ганину. Пришлось срезать еще пуговицу и обменять на тарелку горячих щей и бумагу с пером. Ода с какими-то безумными словами сочинялась тотчас, и вышло даже очень неплохо. Бобров пересчитал оставшиеся пуговицы и тяжело вздохнул — пить до представления оды Ганину не следовало. Впрочем, ему приятно было ощущать себя человеком еще не пропащим, который вот так, посреди беспробудной пьянки, может остановиться и продолжать жить как ни в чем не бывало.

Еще один стаканчик, правда, ничему повредить не мог. Бобров лишил сюртук третьей пуговицы, выпил и задремал. Затем он, не вполне понимая, как это случилось, переместился из трактира в извозчичий экипаж. Мерное движение убаюкало, и ганинской челяди досталось выгружать его на руках. Он очнулся, назвался, сказал, чтобы заплатили извозчику, попросил рюмку водки и позволил отвести себя в сад на скамейку, где снова погрузился в сон.

Начало празднества он проспал, а когда, уже на закате, пробудился, веселье было в разгаре. Под висящими на деревьях многочисленными фонарями, делавшими вечер светлее дня, прогуливались гости. Между ними бегала с подносами прислуга, одетая сатирами и нимфами. Играла музыка, горели бенгальские огни, и откуда-то из-за деревьев пускали шутихи. В увитых плющом беседках, освещенных люстрами, стояли накрытые столы, и за ними усердно трудились едоки. И повсюду на постаментах торчали скульптуры, в которых внимательный глаз мог разглядеть живых людей, выкрашенных белой краской.

Бобров опустил ноги на землю, и перед ним возник сатир — босой, в звериной шкуре, сзади с пучком травы, означающим хвост, — и почтительно протянул поднос с хрустальной рюмкой. Бобров взял рюмку, но не успел выпить, как увидел странную процессию. Впереди переваливалось на четвереньках нечто невообразимое, гривастое, и, когда процессия приблизилась, стало ясно, что это человек в маске льва.

— Падайте ниц пред царем зверей! Изъявляйте почтение! Падайте ниц, падайте! — кричала его свита, выряженная обезьянами.

Попадавшиеся им навстречу мужчины кланялись, дамы низко приседали, — видимо, такой был заведен порядок на здешних гуляниях. Бобров, не имея ничего против, чтобы ему последовать, выпил поднесенную водку, барственным жестом отпустил сатира и приготовился отвесить поклон. Однако лев неожиданно свернул прямо к его скамейке, грозно поковырял землю когтистой лапой — рукой, обутой в перчатку с железными крюками, — и зарычал.

— Его величество царь зверей желает слушать оду, — прошептала Боброву на ухо подскочившая обезьяна.

А другая, подошедшая с противоположного боку, добавила еще тише и с таким кошмарным акцентом, что он еле вник в смысл сказанного:

— Это есть сам Миней Михайлович, повелитель и покровитель...

— Не надо заставлять его ждать, ибо он страшен во гневе! — продолжила первая обезьяна. — Вы должны были прислать оду заранее, еще третьего дня... Вас искали, но не нашли.

— Оду? Ах... да, да, конечно... — пробормотал застигнутый врасплох поэт и полез за пазуху.

Но за пазухой бумаги со стихами не было. Бобров смешно и нелепо стал шарить по карманам, потом наклонился и заглянул под лавку. Лев зарычал и еще энергичнее принялся рыть землю.

— Миней Михайлович есть очень гневен, — пояснила обезьяна-иностранка. — Вас поискали три дни...

— Коли вы имели наглость все равно явиться сюда, — молвила ее русская товарка, — вам придется держать ответ. Царь зверей не из тех...

— О, звериный царь есть не тот, — перебила ее обезьяна-иностранка, — он есть не тот, кто прощает обиды.

— Я и не думал обижать звериного царя, — сказал Бобров. — Извольте выслушать мое сочинение.

Тут же из задних рядов выскочила обезьяна с колокольчиком и, отчаянно звеня, стала созывать гостей. Через минуту у скамейки собралась внушительная толпа. Делать было нечего. Бобров взобрался на скамейку и возгласил:

— Ода на празднество в чудесных садах Минея Михайловича Ганина, что раскинуты у Большого Охтинского перевоза... и после паузы прибавил зачем-то: С последованием дидактических, эротических и других разного рода опытов.

— Слушайте, слушайте! — вскричали обезьяны.

Бобров прокашлялся и стал читать нараспев, как обычно читал свои стихи:

Никакого отношения эти стихи к сочиненным в трактире и после где-то потерянным не имели. Но это были хорошие стихи, лучшие его стихи — их не стыдно показалось прочитать публике.

Это с трока была из другого стихотворения, но предыдущее вылетело из головы, а строка пришлась в рифму. А затем рифма вытянула из памяти еще одно стихотворение, и оно, к счастью, пошло как по маслу:

— Стой, стой! — вдруг заговорил лев и вполне по-человечьи расположился на скамейке у ног Боброва. — О чем это? Ничего не понимаю!

— Ваше величество, эти стихи предназначены для людей, а вы все-таки лев, — дерзко ответил Бобров, спрыгнув на землю. — Животному не всегда понять человека, равно как и человеку не всегда понять животное.

— Может быть, — печально согласился лев. — Вот, к примеру, мне Прошка прочитал давеча в своем переложении целых двадцать семь сонетов этого... как его... Прошка!

— Чего изволите, барин... ваше величество?! — подскочила ко льву обезьяна в облезлой шкуре.

— Как бишь этого звали, коего ты на днях мне читывал?

— Шекспир, ваше величество! — отрапортовал Прошка.