Читать книгу «Алхимик должен умереть! Том 2» онлайн.

К тридцатой минуте я понял, что засыпаю. По-настоящему, глубоко, без обычного балансирования на грани, когда тело вроде бы проваливается в сон, а разум продолжает цепляться за бодрствование, как утопающий за край лодки. Сейчас этого не было. Был лишь плавный, мягкий спуск — как если бы кто-то нес меня по длинной, пологой лестнице вниз, в уютное и тихое место, где не было ни Семена, ни настоятеля, ни чистильщиков, ни канавы с мертвым телом.

Последнее, что я запомнил перед тем, как сознание окончательно погасло: рядом, на соседнем тюфяке, всхлипнул во сне кто-то из малых — тонко, жалобно, как котенок. Я это отчетливо услышал и последними крупицами сознания отметил, что не вырубился намертво. Значит, если что-то случится, то я среагирую и проснусь.

И это было хорошо. Именно так, как и задумано.

Проснулся я от удара доски о доску — дьячок колотил какой-то палкой по притолоке, поднимая спальню на утреннюю молитву. Похоже, Семена все-таки постепенно отводили от дел. Или же просто заменили на один день.

Я открыл глаза и несколько секунд лежал неподвижно, внимательно сканируя себя.

Голова была на удивление ясная. Никакой мути и тяжести. Никакого тумана и мерзкого ощущения, что тебя только что вытащили за ноги из колодца. Впервые за долгое время я почувствовал себя отдохнувшим. И с удовольствием попробовал это слово на вкус, потому что еще ни разу в этом новом теле не мог по-настоящему применить его к себе. Отдохнувшим. Да. Именно так.

Тело было расслабленным, но послушным. Я сжал и разжал кулак. Пошевелил пальцами ног. Все работало. Никакой заторможенности, никакой вялости. Поднявшись с нар, я с удовольствием потянулся. Спина, привычно ноющая от соломенного тюфяка, сегодня молчала.

Спал я, по моим подсчетам, часов шесть. Без перерывов, без пробуждений, без кошмаров. Впервые с тех пор, как душа Константина Радомирского рухнула в это тело, я проспал всю ночь целиком. Как нормальный, здоровый человек.

Работает. И еще как работает!

Я позволил себе три секунды тихого, немого торжества. Потом затолкал его подальше, натянул привычную маску забитого сироты и поплелся на молитву. Выделяться среди сонной, вялой толпы и привлекать к себе ненужное внимание я пока не хотел.

Завтрак — баланда с хлебом — проходил как обычно. Длинные столы, стук деревянных ложек, бубнеж дьячка, угрюмое молчание детей, которым в очередной раз не хватило ночи, чтобы отдохнуть. Я сидел на своем обычном месте, в конце стола, рядом с Тимом. Мышь — напротив, маленькая и тихая, как всегда. Ела она аккуратно, не поднимая глаз. Но я заметил, как она коротко и быстро взглянула на меня, когда я сел. Это был оценивающий взгляд. Мышь проверяла — жив ли я, цел ли, не позеленел ли.

Я едва заметно кивнул. Она тут же облегченно опустила взгляд обратно в миску, смекнув, что все в порядке.

Костыль подсел ко нам через пару минут. Я уже привык к его конспираторским играм. Сначала он взял свою миску, постоял в очереди, получил порцию, сел на дальний конец скамьи, немного поел. И только потом встал, подхватил недоеденную баланду и, словно бы невзначай, оказался рядом.

Где-то с полминуты он молча орудовал ложкой. Потом, не поворачивая головы, тихо произнес:

— Нога.

Я бросил на него внимательный взгляд, мол, продолжай.

— Третью ночь, — скривился Костыль. — Ломит так, что хоть зубами в тюфяк. От колена и вниз. Где-то глубоко, в костях.

Я лишь вскользь слышал о его ноге. Старая травма — то ли перелом, то ли трещина, сросшаяся чрезвычайно криво. Обычно нога его не беспокоила сверх привычной хромоты, скованности и тянущей боли от долгой ходьбы. Но иногда — особенно когда менялась погода или когда Костыль слишком перенапрягался — кость начинала ныть. Тупо, упорно, безостановочно. Это была не та боль, от которой кричат, но та, от которой не спят ночами.

— Три ночи — это много, — сказал я, не глядя на него. — Почему не сказал раньше?

— Думал, пройдет.

Разумеется. Они все так думают. Терпение сквозь стиснутые зубы — единственный навык, который приют прививает максимально надежно.

— В общем, я ночью попробовал. Смекаешь, про что я? — Костыль быстро кивнул. — Работает, — подытожил я. Коротко, без подробностей. — Остальное позже.

Костыль даже жевать перестал. На мгновение, всего лишь на короткий миг, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. Он тут же спрятал это чувство за привычным каменным безразличием.

— Дашь? — тихо прошептал он.

— Ага. Но не сейчас. После завтрака. В Сердце.

Он коротко кивнул и, ни слова больше не сказав, вернулся к еде.

Через полчаса мы вчетвером были в Сердце.

Утро выдалось серым и пасмурным. Небо затянуло рваными облаками, из-за которых изредка и неохотно проглядывало солнце. Но под нашим навесом из парусины и еловых лап было вполне себе комфортно и тепло. Печка из кирпичей еще хранила вчерашний жар. Самовар тускло отсвечивал медным боком в углу у амбара.

Я подошел к черепкам с горошинами и присел на корточки.

Пилюли подсохли довольно хорошо. Даже лучше, чем я рассчитывал — ночной жар от углей и сухой воздух под навесом сделали свое дело. Я взял одну детскую горошину и покатал между пальцами. Твердая, плотная, не крошится. Мятная обвалка высохла и превратилась в тонкий, зеленоватый налет, приятный на ощупь. Я надломил горошину ногтем — внутри она была однородной, без пустот и трещин, с ровным, желтоватым срезом. Запах — ромашковый, теплый, с легким медовым оттенком.