Мерцают свечи, все предметы отбрасывают длинные тени, движущиеся так медленно, будто они тоже уловлены этим звоном. Я представляю, как духи бродят по коридорам, туда-сюда, туда-сюда.
Звон отдается в теле, что-то звучит глубоко внутри.
Я настороже, словно спала, а теперь проснулась. Лампы сегодня горят ровно, будто тоже проснулись, и не мигая смотрят со стен. И у тьмы есть глаза. Небо затянуто облаками, видно только луну. Шаги на потертых коврах тише, пламя свечи почти замерло, хоть я и в движении. Но я стараюсь не поддаваться – все равно мертвых вызвать нельзя.
Я негромко стучусь к Айрис и, войдя, невольно останавливаюсь на пороге: комната освещена так слабо, что почти ничего не разглядеть. В конце концов в полумраке я различаю в середине стол, покрытый черной скатертью. Над ним висит застекленная диорама с маленькими птицами, а на столе лежит, видимо, шар, завернутый в льняную ткань. От блюда с маслом и травами поднимается ароматный дым.
Чаши звенят. Айрис поднимает голову – глаза сверкают, лицо раскраснелось. Если она раньше и казалась мне хрупкой, но сейчас этого сказать никак нельзя.
Они с миссис Норт, как и я, одеты в черное. Миссис Норт подносит мне чашку.
– Что это?
– Пей, Энни, пей, – торопит Айрис. – Поможет.
Я отпиваю горячей настойки и морщусь, она очень горькая.
– Что это?
– Бренди с полынью, розмарином и другими травами. Оно повысит твою способность слышать и видеть то, что находится за завесой нашей жизни.
Я с сомнением смотрю в чашку, но Айрис так серьезна, что ослушание может быть воспринято оскорблением. Я опять подношу чашку к губам, и странная едкая жидкость стекает по горлу. Звон становится тише, я слышу скрип и поднимаю глаза на диораму, которая крутится на сквозняке, головы птиц слегка вздернуты.
Миссис Норт занимает свое место, а во мне вдруг все стихает, как будто я ненадолго оставила тело. Айрис разворачивает шар, и мои пальцы сами тянутся к нему.
– Тебе нельзя его трогать, – говорит Айрис, будто читая мысли. – Только женщинам, в чьих жилах течет кровь Стоунхаусов. – И ее лицо освещает довольная улыбка.
Миссис Норт тушит все свечи, оставив лишь одну.
– Сними перчатки, – велит Айрис.
И они берут мои руки в свои. Погрузившись во мрак, углы комнаты подступают ближе, кольцо наших рук собирает энергию. Я чувствую пустоту, но затем что-то происходит: напряжение Айрис перетекает в меня. Диорама крутится созвучно затухающему звону чаш. Я завороженно смотрю, как по скатерти, по нашим холодным, сухим рукам разливается тьма, и немного успокаиваюсь.
Глаза Айрис горят внутренним огнем. Мое лицо пылает, диорама крутится все быстрее, громче. Затем Айрис и миссис Норт внезапно отпускают мои пальцы.
Айрис кладет обе ладони на шар, судорожно вздыхает и на несколько минут замирает. Я уже думаю, что больше ничего не произойдет, но затем она дует на чучела птиц, и те будто двигаются, шевелят перьями. Это какой-то трюк, решаю я.
Айрис что-то бормочет. У меня стучит в голове, я смотрю в окно – луна ушла. Что-то ощущается в комнате, словно по ней кто-то прошел.
Айрис открывает глаза, широко разводит руки и шепчет:
– Они идут.
В этот момент все освещается, как будто в лампе зажегся фитиль. Шея у меня взмокла. Все это неправда, убеждаю я себя. Так говорила моя тетя, рассказывая, что нас можно убедить поверить в то, чего нет, – стоит лишь посмотреть на игру хороших актеров. Все неправда.
Чувствуя послевкусие настойки, я задумываюсь, не ее ли это действие.
Диорама замирает. Айрис тоже молчит. Глаза ее остекленели, губы беззвучно шевелятся, и я вспоминаю святых и одержимых.
Внезапно Айрис поворачивает голову и смотрит на меня с удивлением и одновременно почему-то с упреком.
– Ты, – шепчет она.
Не знаю, сколько мы просидели, но в конце концов Айрис, вздрогнув, снова смотрит на шар и говорит:
– Они ушли. Мне так холодно, Южанка, так холодно.
Миссис Норт бросается за пледом.