— Ты орал тогда час.
— Был повод. Ты уронила мне ящик с болтами.
— Зато я потом собрала половину.
— Криво собрала.
Гера шмыгнул носом.
— Вы бы ещё семейный альбом тут полистали.
Я перевёл взгляд на окна.
На кухне мелькнула тень. Потом ещё одна. Кто-то ходил от стола к окну и обратно. Нервы уже трещали.
— Слушаем, — сказал я. — Вера со мной. Лиза показывает путь и держится за нами. Гера остаётся на улице и смотрит двор.
— Конечно, — буркнул он. — Самое весёлое вы опять себе берёте.
— Если шум пойдёт, режешь свет на улице.
— Уже придумал.
— И машину.
— Уже хочу.
Я ещё минуту смотрел на дом.
Родной забор. Крыльцо, которое я чинил прошлой весной. Окно мастерской. Под навесом старый верстак. Всё своё. Всё знакомое. Только сейчас в этом сидели чужие.
У меня внутри стало холодно.
— Пошли, — сказал я.
Мы обошли участок слева, пробрались через соседний огород и легли у стены мастерской. Доски окна и правда были прибиты кое-как. Кто-то заколотил их для виду. Лиза нащупала щель, просунула пальцы, дёрнула крюк. Тот щёлкнул.
— Открыто, — шепнула она.
Я осторожно снял доску, потом вторую. Внутри пахло пылью, маслом и разгромом.
Моя мастерская.
Даже в темноте было видно: тут всё перевернули. Полки сдёрнуты. Ящики вытряхнуты на пол. Инструмент раскидан. Стол вскрыт ломом. Кто-то искал жадно. С тупой силой.
Я залез первым.
Пол скрипнул знакомо. От этого звука у меня даже в груди кольнуло. Столько лет я тут работал. Знал каждый гвоздь, каждый сучок в доске. А сейчас стоял в собственной мастерской как вор.
Вера вошла следом. Лиза за ней. Я показал им замереть и прислушался.
Из дома доносились голоса. Один высокий. Нервный. Паша. Второй глухой. Сухой. Этот говорил редко. Когда такие говорят редко, к ним обычно прислушиваются.
— …я всё уже сказал, — донёсся Пашин голос. — В шкафу пусто.
— Ты плохо искал, — ответил глухой.
— Да я тут весь дом перевернул.