— А вы что хотели-то? — спохватывается Началова.
— Проверить одну вещь.
Она идет в каморку, обходит определитель по кругу и наконец замечает то, что не видела прежде, — клеймо мастера. Витые буквы «ВА», от которых с раннего детства ее брала легкая дрожь гордости.
— Владимир Аристов, — замечает Началова, глядя на то, как Анна кончиками пальцев касается клейма. — Ваш отец, насколько я слышала?
— Мой отец.
Когда-то ей так нравилось быть его дочерью. Это делало ее совершенно особенной в глазах других людей. За отцом всегда тянулся флер благоговения и всеобщего уважения. Где бы он ни появлялся, это неизменно производило эффект.
Высота, с которой Анна упала, головокружительна.
— А вы не жалеете? — шепчет Началова с робостью человека, который совершенно точно знает, что лезет не в свое дело, но ничего не может с собой поделать.
— О чем? — не понимает Анна.
— О том, что погубили себя из-за любви.
Она явно восхищается и одновременно ужасается порочностью своей собеседницы.
Однако перед Началовой стоит не та Анна, которая сжигала досье Раевского в мусорном баке. Пока непонятно, какой женщиной она становится (удивительной, голосом Архарова шепчет память), но сдаваться явно не намерена.
— Ксения Николаевна, — мягко отвечает она, — я совершенно не считаю себя погубленной.
— Как? — с детской непосредственностью ахает та, и Анна смеется.
— У меня есть работа, дом, семья, — перечисляет она, поскольку Зина и Голубев действительно ею стали.
— Но ведь… ведь теперь ни один приличный человек из хорошего общества не решится к вам посвататься, — выпаливает Началова, и в ее голосе слышится неподдельное сожаление.
— Что ж, значит мне повезло, раз меня притягивают неприличные, — снова смеется Анна, чем окончательно приводит Началову в смятение.
Она сталкивается с Прохоровым на лестнице и сразу цепко хватает его за рукав.
— Кто-то уже сходил в Рождественский храм? — спрашивает тихонько.
Он страдальчески кривится:
— Зря Александр Дмитриевич с вами разоткровенничался. Ну к чему барышне-механику вникать в такие детали сыщицкой службы?
— Падать в обмороки и заламывать руки я не намерена, — успокаивает его Анна.
— Ну а коли вам всë равно, так чего любопытствуете? — ехидничает он. — Григорий Сергеевич, — сердито шипит она, — вам сказать сложно?
— Вчера один мелкий купчишка сунулся в храм, — сдается Прохоров, — и дюже изволил жаловаться на некого Рыбина, который повадился лазать в окно его жены.
— Какого Рыбина? — изумляется Анна. — Какой жены?
— А вы чего ожидали? — в свою очередь удивляется Прохоров. — Что мы попросим убить начальника отдела СТО? Это после всей шумихи, которую мы закатили? Нет, тут у нас налицо драма маленького человечка, который устал сносить обиды.
— А Рыбина-то вы где взяли?
Прохоров награждает ее сочувствующим взглядом, от которого она тут же ощущает себя дурочкой. Анна немедленно вспыхивает: а вот если она его в ответ завалит тангенциальными напряжениями в золотниковом механизме или спросит про зазор в подшипнике скольжения? Получится ли у него сохранить такой же умный вид?
— Настоящий Рыбин уехал к тетке в деревню, а вместо него Александр Дмитриевич покамест в усах походит.
— И к жене купчишки в окно продолжит лазать? — уточняет она, в очередный раз уверяясь в том, как тщательно Прохоров готовит чужие личины. Она уже на своей шкуре успела ощутить его предусмотрительность — во время липового ареста в Тряпичном флигеле. Старый лис не позволит, чтобы с его драгоценным Сашенькой что-то плохое случилось, тут можно не сомневаться. Однако и изуродованный женский труп в вагоне первого класса явственно говорит о том, что убивать в богадельне умеют ловко.