— Собираешься сбежать от меня с офицером?
Она переводит дыхание, всë еще пытаясь осознать услышанное:
— Так не бывает! Сыскари не женятся на каторжанках!
— Настолько не хочешь этой мороки — полицейского чина на пальце?
Анна мотает головой, обмякает в его объятиях, пытается успокоиться, но мелкая дрожь в руках и ногах только усиливается.
— Я ведь думала, что тебя захватывает наша тайная связь, — жалуется она несчастно. И чего ее понесло спрашивать!
— О, меня более чем захватывает, — Архаров, как назло, совершенно спокоен, даже слишком, пожалуй, — будто взвешивает каждое слово. — Но как долго мы сможем избегать скандала? Такие вещи всегда больнее бьют по женщинам, чем по мужчинам.
— Ты действительно думаешь, что я всë еще боюсь скандалов? После того как мое имя полоскали во всех газетах?
— Ну так ведь и я уже не мальчик, чтобы прятаться по подворотням, — заходит он с другой стороны.
— Брак — это ловушка, из которой никогда не выбраться, — отвечает она угрюмо.
Архаров вздыхает, снова ее целует — но уже легко, в макушку.
— Мы приехали, — сообщает он. — Я вернусь сюда в восемь.
— Конечно, — она с облегчением покидает экипаж, излишне поспешно и неуклюже, но какая разница.
А какое превосходное было утро.
Отцу, к счастью, не до нее: вид у него диковатый, как у человека, давно не спавшего, а весь его кабинет завален кипами документов.
— И почему любое дело в нашей стране оборачивается тоннами бумажек? — ворчит он. — Вот полюбуйся-ка: банкиры трижды переделывают устав нашего товарищества, министерство путей сообщения включает новые и новые пункты в техническое задание. Я уж не говорю о том, что спецификациями можно загрузить целую телегу! Сметы, контракты, акты… И это я еще до чертежей не добрался! А Архаров преспокойненько торчит в своей Москве и не спешит мне на помощь!
— Ему некуда, — объясняет Анна, опасливо косясь на бумажные горы, которые вот-вот рухнут, — Александр Дмитриевич никак не найдет времени, чтобы подобрать родителям дом.
— Бездельник твой Александр Дмитриевич, — сердится отец и громко зовет: — Фома!
Вышколенный лакей появляется на пороге в ту же секунду.
— Зотова ко мне, да немедленно!
— Воскресенье же, — робко напоминает Анна, но получает в ответ такой взгляд, что молча усаживается в углу и хватает первый попавшийся научный труд по опытам с беспроволочным телеграфом.
Отцовский секретарь, сухонький и деловитый Тимофей Кузьмич, появляется быстро. При грозном начальнике он не осмеливается обнять Анну, но так и косится в ее сторону, пытается то дружески подмигнуть, то улыбнуться уголком рта.
— Тимофей Кузьмич, найдите для Архаровых приличный особняк, — не поднимая головы от спецификаций, велит отец. — Приличный — это чтобы Мария Матвеевна не отвлекала Дмитрия Осиповича всякими глупостями, мол, у нее из окон дует или печки дымят… И поближе к моей конторе, нет времени мотаться с одного конца Петербурга на другой. И отпишите в Москву, пусть Архаровы приезжают сейчас же. Дмитрий Осипович мне нужен здесь. Ваше письмо должно уйти с вечерним курьерским. На этом всë.
— Я найду этот особняк сегодня, — четко отвечает Зотов, кланяется и всë же широко улыбается Анне. После чего исчезает.
Анна тоже улыбается ему вслед. Бедный Дмитрий Осипович, не видать ему теперь покоя.
Однако за обедом отец всë же проявляет зачатки интереса:
— Что у тебя нового, Аня?
— Да вот, спешу поблагодарить тебя за хлопоты о Голубевых.
— Пустяки, — отрезает он. — Должен же я когда-то есть! Но ты не можешь остаться жить в Свечном переулке после того, как этот Василий вернется домой. Это совершенно неприемлемо.
— Неприемлемо и невозможно. Я ведь занимаю его комнату. Но прошу тебя, даже не начинай этот разговор — я не собираюсь возвращаться сюда. Не хочу, чтобы ты совал нос в мою жизнь.