– Но могло быть и хуже, – продолжала Рут, слегка махнув в мою сторону.
Ее речь и жесты были замедленными. Казалось, она тщательно обдумывает каждое слово.
– Как твои ладони? – спросила она.
– Заживут, – ответил я. И ужасно смутился.
Но Рут, похоже, ничего не заметила.
– Я понимаю, тебе не терпится ее повидать, – сказала она. – Но, пожалуйста, подожди до завтра. Все-таки еще рано.
– Нет-нет, сегодня мне не обязательно…
Я хотел ее успокоить, но тут же сообразил, что ляпнул не то. Мы оба чувствовали себя неловко, и, может, поэтому она вскоре ушла. Разговор этот высосал из меня все силы – как трехчасовой экзамен, на котором выкладываешься по полной.
Мать перенесла телевизор в гостиную и включила какой-то канал. Остаток дня я смотрел его, не переключая.
Ближе к вечеру позвонил бригадир пожарной команды. Он сообщил, что утром снова побывал на месте происшествия вместе с полицией.
Я выглянул в окно: дождь все еще лил.
– Мы тщательно осмотрели машину. Вчера погода не позволила хорошенько все изучить. Теперь нам известно, где начался пожар и как вышло, что стержень пропорол днище.
Струи дождя стекали по оконному стеклу. Сад так намок, что походил на картину, покрытую лаком.
– Мы пришли к выводу, что могло быть намного хуже. Если бы взорвался топливный бак, вы оба не выбрались бы оттуда живыми.
– Угу, – выдавил я из себя.
– Пожарная охрана предлагает представить тебя к награде. Обещать не могу, но постараемся.
Я подумал об остове машины у подножья холма. Они уже побывали там утром. Они нашли ступню Кейтлин. Что с ней сделали? Отвезли в полицию или в больницу, прямо в черной эспадрилье?
– Как вы ее высвободили? – спросил я, с трудом ворочая мгновенно высохшим языком.
– Кого ее?
– Ступню.
Слово прозвучало как ругательство.
Бригадир долго молчал; я решил, что он ушел.
– Але? – вдруг сказал он, переложив вину за молчание на меня. – Я тебя не расслышал.
Должно быть, он надеялся, что мне не хватит духу повторить. Но мне хватило.
– Я спросил, как вам удалось высвободить ступню.
Снова пауза – более короткая.
– Мы высвободили ампутированную конечность вечером, – сказал он. – После того как угроза взрыва миновала.
– Ее невозможно было высвободить, – сказал я. Точнее, думал, что сказал. На самом деле я это проорал. Как будто я все еще на месте аварии и за пару секунд должен кого-то убедить.
– Да-а-а, ты прав, – сказал он, очень сильно растянув «да».
Видно, хотел меня успокоить. Но получилось наоборот: я почувствовал, что он недоговаривает.