– Танцевать. В Нью-Йорке я готовилась поступать в балетную школу, но все сорвалось из-за травмы. Теперь придется ждать год. – Она показала на забинтованную щиколотку. – Я здесь с мамой.
– Да, я слышал.
– Твоя мама тоже тут?
– Да.
Я глядел то на кота, то на ее лицо. В ней было что-то необычное. Она не потела. Жара, похоже, ей не докучала. Она была какая-то воздушная, словно зной не давил на нее, а приподымал. Казалось, она беспрерывно в движении и не может иначе. А еще у нее были янтарные глаза и светлая кожа.
– Помнишь, как мы раньше играли вместе? – спросила она. – А хомяка помнишь?
Конечно, я помнил. Когда мой хомяк сбежал из клетки, дед написал сестре Беате учтивое письмо с просьбой не выпускать кошек на улицу, пока хомяк не найдется. Кейтлин принесла ответ, из него следовало, что кошек слишком много и они слишком дикие, чтобы держать их взаперти. Хомяка я больше не увидел.
Давняя история. Если бы не Кейтлин, я бы и не вспомнил о ней.
– Нам запрещали играть вместе, – почти шепотом добавила она. – Но больше играть было не с кем, так что мы не слушались и прятались в подвалах.
Точно: в подвалах стояла прохлада. Туда не заглядывала сестра Беата. Вспомнив о монахине, я занервничал и двинулся в сторону гусей. Кейтлин с котом дружно повернули головы, следя за мной взглядом.
– Погоди, – сказала она. – Есть другой путь.
Она пошла впереди, показывая дорогу. Шагала она быстро и решительно, словно знала каждый камень в этом саду и не споткнулась бы даже в темноте. Протиснувшись между двумя тесно растущими рододендронами, она вывела меня в часть сада, где я еще не бывал. Я с удивлением понял, что мы недалеко от стены и что с этого пригорка видна дорога, отделявшая монастырь от дедова дома.
– Эти гуси сводят меня с ума, – сказала Кейтлин, когда мы добрались до стены. – Сестра Беата продолжает их разводить. Говорит, гусей здесь держали всегда, и так будет и впредь.
За нами, где-то у дедова дома, загудела машина. Я попытался вспомнить, не предупреждала ли мать насчет гостей.
– Конечно, это все связано с войной, – добавила Кейтлин. – И, как понимаешь, с твоим дедом. Мама предлагала зажарить их на Рождество.
– С моим дедом? – переспросил я.
Из-за поворота вывернул автомобиль. Он ехал довольно быстро, и я не успел разглядеть водителя. Сзади сидели двое мужчин. Незнакомые, судя по профилю – арабы.
– Ну да, – сказала Кейтлин. – Гуси заменяли сторожевых псов – дешево и сердито. – Она встала на цыпочки. – Смотри: и не подумаешь, но мы у пруда!
Она с треском раздвинула ветки густого кустарника, и перед нами действительно заблестела вода.
– Можем даже снова выйти к нему этим путем, – добавила она, прокладывая дорогу сквозь заросли.
Я оглянулся на холм, где стоял дедов дом, и, не увидев ничего особенного, последовал за ней.
ЧЕРЕЗ ЧАС с лишним я двинулся домой, хлюпая ботинками. У забора меня окликнул полицейский:
– Молодой человек!
Я узнал его: он приходил к нам зимой, когда умер дед. Мне запомнилась его неестественная походка, как будто в прошлой жизни он был актером или танцором. Из-за жары он был в обычной рубашке, но в темных форменных брюках и фуражке.
– Ты не запер дверь.
По ноге у меня сползла капля воды. Земля под ногами дышала жаром, следы кроссовок высыхали мгновенно.
– Ну… Я на пару минут выходил.
– Нынче и пара минут – время, – спокойно возразил полицейский, развернулся и пошел вокруг дома.
– А почему ты весь мокрый?
Я понял это как приглашение последовать за ним.