Ледяной сфинкс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— У меня нет слов, — сказал Шугов. — Это в самом деле будет необыкновенное предприятие и сооружение. Целое царство. Как вы сказали: Главный подземный центр научных исследований? Потрясающе. Вы не любите таких слов, но я все же скажу — это очень перспективно. И нужно. Кто все это надумал?

— Идея устройства музея-холодильника принадлежит Михаилу Ивановичу Сумгину. Он считал, что если пирамиды фараонов, выстроенные по мотивам религии и тщеславия, дали современному человечеству богатейший материал о культуре народа, то сооружение, созданное для науки и всего человечества, будет намного полезнее. Это не значит, конечно, что сооружение наше будет так же сложно и трудоемко, как пирамиды.

Конечно, Михаил Иванович все представлял себе значительно скромнее, он мыслил такое сооружение только как музей-холодильник, как хранилище. Лаборатории он предполагал устраивать отдельно, около научных учреждений, как это и делается сейчас. Михаил Иванович говорил, что мерзлота — верная хранительница всего, что в нее случайно попадает, и ученые благодаря ей могут теперь исследовать животных, живших тысячи лет назад. Но можно сделать так, что те, кто будет жить спустя тысячелетия, будут изучать современных нам людей различных рас. А также животных.

Мамонты и носороги погибали, и нужны были какие-то особые условия, чтобы они сохранились, чтобы грунт не был размыт водами и чтобы человек нашел все это в полупустынной стране и сообщил ученым, а те приехали за тысячи километров. Мелкие же животные не сохранялись, и мы не можем их теперь увидеть.

Поэтому нужно создать специальное хранилище и поместить в него то, что человек находит в мерзлой почве и что сам сочтет нужным сохранить из современного ему животного и растительного мира. Искусственно выводятся многие новые виды животных, нужно, чтобы оставлялись для изучения некоторые особи. Ну и, конечно, сохранять нужные документы эпохи.

А что касается различных подземных лабораторий, исследующих вечномерзлые грунты, то они давно работают и устроены по инициативе того же Михаила Ивановича, как я вам раньше говорила, с 30—40-х годов — в Игарке, Якутске и Норильске. При случае загляните в наше якутское подземелье, очень любопытно. И в дальнейшем они, видимо, всегда будут строиться там, где находятся какие-то научные центры соответствующего, как говорят, профиля.

Я уверена, что Михаил Иванович с воодушевлением и радостью поддержал бы проект создания такого расширенного центра. Я не сомневаюсь, что такой центр будет, хотя, может быть, и не так скоро. Жаль, что мы его не увидим. Технически это все не сложно и не так уж дорого, скорее относительно дешево.

— А мне жаль, что все это пока только «там». — Шугов многозначительно показал глазами на шахту, прикрытую старыми, серыми досками.

— Сумгин считал еще, что второй музей-холодильник нужно устроить в Северной Америке. Оба музея мыслились ему как единое международное предприятие, на создание которого страны потратят свои объединенные усилия.

Мы стояли на солнце. Ватные куртки, покрытые ранее изморозью, стали влажными. Охватившее нас тепло сразу дало почувствовать холод, накопившийся в одежде.

— Ну, вот что, — сказал Шугов, едва не щелкая зубами, — я знаю, что мы одеты в великолепные терморегулирующие электрокостюмы, там, внизу, я, честное слово, обо всем забыл и, как под гипнозом, ничего не ощущал, а как только кончились ваши заклинательные слова, чувствую, что пропадаю. Теперь мы, черт возьми, пойдем в нашу круглосуточно работающую чайную. Я не пойду, конечно, в подземный ресторан и подземное кафе «Хидорус» — помните того рачка, что ожил через три тысячи лет? Его именем можно было бы назвать подземное кафе. Под землей водили вы, здесь поведу я.

Подошел Володя и протянул мне друзу крупных сросшихся кристаллов льда из шурфа — редкость невиданную. Каждый кристалл больше полутора сантиметров.

— А вы знаете, — сказала я Шугову, когда мы направились в чайную, — вот это последнее, что я вам показала, — оранжерея, чудо живых цветов во льду, почти можно сказать было, потому что мне такой букет преподнесли однажды в Якутске, когда я как-то возвратилась из экспедиции. Подарил мне его наш сотрудник, мой давнишний приятель. Он повел меня в подземелье, в нашу лабораторию, подвел к небольшой нише в стене и выключил в коридоре электричество. И в нише возникло нечто феерическое: глыба прозрачного льда, как громадный кристалл, подсвеченная сзади каким-то зеленовато-желтоватым фосфоресцирующим светом, и в центре ее букет свежих цветов — лиловые ирисы, пылающие огнем саранки и крупные синие незабудки, будто с каплями росы — оставшимися на венчиках пузырьками воздуха. Все дары окрестных полей Якутска — два шага от дома.

И лед в середине глыбы вокруг букета искрился от множества рассекающих его тончайших плоскостей с зимними морозными узорами-листьями. Казалось, что цветы стоят внутри другого — алмазного букета…

Сделал все это товарищ довольно просто — поставил в подземелье большое ведро с водой. У стенок ведра вода замерзла; не замерзшую в середине воду он слил, опустил туда букет и осторожно залил его водой. И все промерзло. Потом он вытряхнул ледяную глыбу из ведра и подсветил ее. Особенно изумляли морозные кристаллы вокруг цветов — такое нигде, пожалуй, не увидишь…

ВЕЛИКИЙ НЕПОЗНАННЫЙ

И вот уже далеко осталась Аллах-Юнь, и сентябрьские морозные ночи, и земля, источающая ледяной холод, и непуганые глухари на низких ветках осыпающихся лиственниц. А в уютной московской квартире моего старого школьного друга тепло, и я блаженствую, сидя в низком пушистом кресле, наслаждаюсь радостью встречи и радостью беседы с ним — Тимофеем Митоничем.

Тим высок и сутул, таким он был всегда, и черные его волосы, как и раньше, надо лбом разделяются на две высокие пряди, а глаза сияют по-прежнему детской голубизной. У него большая и красивая голова.

Тим встретил меня очень радостно, как всегда, быстро обнял, потом отодвинул, посмотрел, снова обнял, сказал ласково: — Все равно хорошая! — (Видимо, вид у меня был усталый). И посадил в мое любимое кресло.

Тим — физик, и с моих рассказов о мерзлоте, морозах и холоде мы, конечно, перескакиваем на его работы, на тот великий холод, который правит теперь в физике, на Великого Непознанного. Может быть, он таинственный отец нашей хозяйки — вечной мерзлоты?

И конечно, еще мы говорим о нашем детстве. Не так часто мы теперь видимся.

Мы беседуем, и мне, как неугомонному Сашку Расхватову или иронично-неспокойному Шугову, хочется сказать: «Эх, заняться бы физикой, вот это наука наук!» Тим и не мыслит для себя ничего другого, но, отвлекшись от сложностей высшей математики и молекулярной физики, с совершенно явным любопытством расспрашивает о том, что же я все-таки видела и перечувствовала.

Сам он из Москвы почти никуда не выезжал, в стране мерзлоты не был — он из тех, что идут к своему неведомому «морю» через лаборатории. Однако он всегда говорит:

— Мы с тобой удивительно сходимся во взглядах и одинаково любим путешествия.

Я пересказала Тиму все дни нашей жизни там, в оставленном крае. Рассказала и о своих спутниках: Володе. Сашке и Шугове (где-то в Якутске сейчас Володя и Шугов, еще дальше, в горах, Сашок). Поведала и о своих встречах в пути.

— Володя твой прелесть, — говорит Тим. — Но с ним тебе было нелегко. И неужели ты своим беспокойным характером не попыталась хоть как-то повлиять на него? Сказала бы ему, что пора вылезти из пеленок и стать наконец мужчиной? Чего ты улыбаешься?

Я вспомнила и рассказала Тиму об одной такой попытке почти в начале нашего маршрута. Однажды, едва только мы вошли в поселок и стали устраиваться в нашем очередном доме, как я обнаружила, что Володя забыл взять очень важные для работы пробы из шурфа, который он проходил днем.

— Вот что, — сказала я сердито, — завтра на рассвете вы пойдете обратно, отроете рядом с тем шурфом новый и возьмете все пробы. Здесь всего двадцать пять километров, туда и обратно пятьдесят, для вас это пустое, я и то столько ходила. Широкие долины, всего два перевала и один только мелкий брод, а главное — сквозная тропа вдоль реки. Не заблудитесь?

Володя вышел в пять часов утра. Нельзя сказать, что это был спокойный день для меня. Когда стало темнеть, я долго стояла у избушки, а потом сидела на порожке-обрубочке из лиственницы и ругала себя, корила: вернуть бы все обратно, не послала бы ни за что. Но как же, черт возьми, привить ему чувство ответственности, как сделать его взрослым?

Вглядываясь в черные неподвижные силуэты поселковых домов и деревьев, я пыталась поймать среди них маленькую приближающуюся точку. Наконец она появилась!