Ледяной сфинкс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Прежде чем устраиваться на отдых, я сказала Володе, чтобы поставил банку с жуком на окно.

Сидя у огня, можно предаться блаженному отдыху и бездумью. Вокруг что-то рассказывают, все, конечно, интересно, но передо мной неожиданно оказывается Володя и (о чудо!) глядит не на печку и не на груду сапог в углу, нет, Володя смотрит прямо на меня совсем круглыми глазами и бормочет:

— Он там, — кивает на окно, — он плавает.

Держится он так таинственно и заговорщически, что я отхожу вместе с ним к окну. Кто-то, очевидно, переправляется через реку. В темноте?

— Скажите перевозчику, хозяину, мы ничем помочь не можем.

— Жук плавает, — шепчет он — в банке… вот…

— Жук плавает?

Сон мгновенно слетает. При свете свечи мы рассматриваем жука. Показываю знаками — никому не говорить, чтобы не трогали из любопытства. Жук действительно плавает. Он не очень уверенно загребает своими маленькими мохнатыми лапками желтоватую воду, тыкается носом в стенки банки, но не опускается на дно, где осел небольшой слой ила, а поднимается кверху.

Конечно, мне хочется сохранить жука! Чем бы его накормить? И надо ли его сейчас кормить? А что если он потеряет свои слабые силы, стукаясь об эту банку? Во что его можно пересадить? У нас были бидоны из-под спирта, была посуда, но, пожалуй, самым лучшим «домом» для жука была все же эта банка. Но неужели он так и будет бесконечно вертеться в ней вверх и вниз, так даже только что пойманный жук долго не выдержит!

Жука решили оставить в банке. Банку поставили на окно и прикрыли бумагой с дырками, а чтобы она не была видна, вокруг нее поставили лабораторные ящики.

«КИПЯЩИЕ» РЕКИ

Лица людей такие, что хоть картины с них пиши. Зимовье стоит на пересечении нескольких троп. Народ самый разнообразный. Охотники, пробавляющиеся сейчас мелочью, — далеко в тайгу ходить не время, — отпускники с приисков, старатели-одиночки.

Сюда, в зимовье, пришли пешком. У каждого где-то в крохотной избушке на каком-то далеком «ключе» остался приятель или двое, а он идет сейчас с мешком или рюкзаком ва продуктами, бельишком, табаком. Собственно, все здесь идут пешком, одни мы на лошадях.

Идут старатели с прииска на прииск, попытать счастья где придется. Вот парень, говорит: «Без кино надоело, хочу повеселей жить, хоть здесь и не «жилуха», а все же на Бриджит Бардо посмотреть иногда хочется».

Другой идет жену проведать, третий — к невесте: «Коли за кого не вышла, скоро свой дом рубить буду. Может, тут и приживемся, как придется».

Один совсем в «жилуху» собрался — на Большую землю. В темноте его лицо кажется скуластым. Якут? Но о «жилухе» обычно говорят и скучают русские, стосковавшиеся по России.

— В какую жилуху едете?

Отвечает убежденно и гордо:

— А Чурапча. Не знаешь, наверно? Хорошее место, не то, что здесь.

Чурапча! Еще бы не знать! Под Якутском. Равнинное приволье Лено-Амгинского междуречья с его «лунным пейзажем» — аласами, с небольшими колками леса, перегороженного жердями, чтобы не ходил скот. Разбросанные домики села, скорее деревни, где за дворами, как кусты, стоят большие лопухи, где один-два магазина, клуб и амбулатория. И вот поди ж ты — Большая земля, «жилуха» Чурапча!

Сейчас в Чурапче, говорят, большой поселок, создан ансамбль танцев Якутской республики — вот теперь там, может, и в самом деле «жилуха».

Очень колоритен старик — просто Микельанджело, с взлохмаченными волосами, с глубоко сидящими горящими глазами. Или это рыбак из сказки, тот, что выуживал ночами звезды из глухих лесных озер?

Он сидит лицом к печке, и от этого его глаза кажутся полными огня. В ватнике и сапогах с какими-то ремешками, похожими на уздечки, с металлическими ободками — старожил, рабочий дальнего прииска, едет в отпуск к дочери.

— А может, и совсем там останусь, в Киеве. Походил по тайге, помыл золотца достаточно. Я еще на Колыме начинал, вона, чуешь?

Старик для меня находка, он все здесь видел.

— Я здесь раньше всех ходил, на разведке еще был. — Он широко поводит руками вокруг, словно забирает в свои могучие объятия весь этот богатый край, и тайгу, и реки, — С самого, самого первого сроку я здесь. Я еще с Зайцевым ходил, с Атласовым на Сугдже работал, вона, с каких пор, с тридцать первого, поди, если не забыл. Меня тут все знают — Артемыч я. Кому скажешь — все тебе: «А, как не знать». А уж в тридцать-то четвертом, — он опять повел рукой, — скопом начали рыть, общая, значит, пошла добыча металла, я уж в массе работал. Обженился тут, детей тут родил. Я и Билибина Юрия Александровича знал.

Его брови, как жесткая осока, выгоревшая от засухи. Глаза сверкают. И мне нравится в нем отсутствие равнодушия; когда он смотрит в свое прошлое, он горит им и сейчас, а как, наверное, горел раньше!

— Сейчас здесь что, если не считать тайги, в поселках — жилуха, а тогда глухомань везде была, поселков никаких, якуты да еще кочевые какие-то ходили, и то редко. Летом иногда медведей без проходу, дичь чуть не у домов из-под ног порхала на каждом шаге. Чтобы пролезть, деревья рубили. Да и сейчас, — он смотрит на меня и смеется, — тебе хватит и топей непролазных, и дерев — не пробьешься, а особо с вьюками. На севере пока еще совсем глуховато. Медведей до черта. Я их много пострелял. Держись, одно слово. Да не боись, я не для того…

Володя спит на нарах в спальном мешке, хотя в избушке тягостно жарко, и я с тоской смотрю на заделанное окошко.

Все мы курим. Угощаю папиросами, народ с «ключей» радостно хватает их из коробки, и я довольна. Табак у них давно кончился, а «поскребыши» каждый оставил товарищам.