Ледяной сфинкс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зимой таликовые пути сужаются, от промерзания рыхлой толщи таликовые «деревья» делаются тоньше, и напор в них от этого возрастает. Он может стать очень большим, и тогда вода пробивает мерзлые стенки и врывается в шурф. А если старатели к тому же еще грели землю кострами — все происходит значительно быстрее.

Мои слушатели сидят довольно живописно — на досках, тачках, а кто просто на корточках. Горожанину мы, наверное, напомнили бы сцену из пьесы о золотоискателях, поставленную знающим материал режиссером. Постановка в современном стиле — декораций почти нет, если не считать серых куч вынутой земли, создающих довольно унылый фон. На первом плане пустые тачки и лопаты.

Персонажи колоритны — силач блондин, светлые волосы вразлет, лицо темное от загара и пыли с яркими маленькими цветочками голубых глаз. Рядом типичный «приискатель» старых времен, откуда-нибудь с Олекмы или Витима, в примелькавшихся уже здесь широченных штанах, с синим кушаком и рубахе, расстегнутой до пояса.

Расставив ноги, стоят коренастый пожилой мужичок (оказалось, бывший летчик на пенсии) и похожий на цыгана парнишка. Парнишка упирается одной ногой в тачку, чуть вытянул губы. Он то вступает в разговор, то, когда его опережают, облизывает губы и трясет кудрями, как в танце. Еще один — с профилем Паганини, с черными лоснящимися волосами, в рыжих прожженных штанах и какой-то пестрой безрукавке — сидит на тачке, обхватив руками колени. Кто стоит, опершись о плечо соседа, многие опустились на скрещенные лопаты — это здесь любят: земля холодная, камни тоже, а мох к тому же еще и мокрый.

Наш интерес взаимный. Мне важно знать, что они видели и что думают. Эти люди читают книгу Земли своими глазами, в подлиннике. У старателей хорошая память, верный глаз и удивительная приверженность к фактам. То, что в архивах спорно и мертво, здесь живо.

Вдруг я слышу:

— А помните, ребята, как на Сизом вода прорвалась из-под мерзлоты? Хлестала, жуть, как из брандсбойта, двести ведер вычерпали…

— А как из плотика со дна шахты била, расскажи, Митяй! Мы-то думали, чем глубже, тем мерзлота сильней, а тут под ней — вода!

Я записываю: обнаружились межмерзлотные воды, и еще какие — в таликах трещин коренных пород, ниже мерзлой рыхлой толщи гальки и песка! Трудно себе представить, что вода добралась до этих трещин. Ну, а уж коли добралась, течет она там свободнее и быстрее и вроде под прикрытием мерзлоты сверху. Понятно, что когда старатели «копнут» такую сильно трещиноватую породу, из нее под напором начинает бить вода.

— А помнишь на Верном тебя на веревке еле вытащили? Ого, смеялись-то! А до того ни капли не было…

И я опять записываю — и где хлынуло, и как хлынуло, при какой обстановке и сколько времени качали помпой или отливали вручную… Подсчеты эти помогут мне судить о том количестве воды, на какое зимой могут рассчитывать люди.

Потом вперед вылезает этот маленький, с острыми умными глазами парнишка, почти мальчишка, которого я приметила много дней назад. Для важности и солидности он вытаскивает пачку папирос, не торопясь, чтобы я видела, тянет из нее одну и говорит белокурому великану:

— Степан, чего не говоришь о сушенцах, как мы намучились? — И мне: — Шурфы мы били, сняли мерзлый торф и гальку, пошла разборная скала, и ни воды в ней, ни мерзлоты, сушенцы, одним словом. Бери руками и вынимай по камню. Вынимали, вынимали — раз! Едва успели выскочить — вода!

О сушенцах можно рассказывать много — и об алданских, и о забайкальских, да и о здешних тоже. Капризные, коварные места. Могут быть они и в гальке, и в песках (тогда рассыпаются, как талые, и это уже «сухая мерзлота») — ни воды, ни льда. Неожиданная вода в сушенцах по тем же причинам, что и в трещиноватой породе: через оттаявшие стенки она врывается потоком.

Интересно, что сушенцы могут быть мощностью во много метров и переслаиваться не только мерзлыми породами, но и водоносными слоями, лежащими на мерзлых пропластках.

Великан улыбается доброжелательно:

— Что поделаешь — природа! Злимся на нее, на вашу мерзлоту, а понимаем, что она природа.

Представляю, как много недоумений появляется здесь у людей с этой водой и с этой вероломной мерзлотой.

ЧУДЕСА

Однажды утром, когда даже очередная старательская смена еще спит или только просыпается, сквозь сон я слышу снаружи протяжные крики. Что-то неясное, гнусавое, слова непонятные, и интонация необычная.

Пытаюсь уяснить, что это такое, соединить воедино тягучие звуки, окончательно сбрасываю сон и поднимаю голову.

— Ну́-у-га, ну́-г-а…

Ну́га? Что такое ну́га? Южное тягучее лакомство? Не может быть. И кому чуть свет нужна нуга?

— Ну́-у-у-га…

Голос то слабее, то сильнее: видимо, крутые тропки вокруг гостиницы с ямами и буграми, оставшимися от канав и отвалов, с осокой и полузасохшими болотцами то снижают силу голоса кричащего, то повышают ее.

— Ну́-у-га… Лу́-у-у-уга-а…

Теперь уже лу́га. Что такое лу́га? Почему он кричит? Продает что-то? Володя высунул из спального мешка голову и тоже слушает. Лицо его по-ребячьи припухло и немного удивлено.

Я быстро одеваюсь, всовываю ноги в сапоги и выскакиваю на улицу. Навстречу — неяркий свет задымленного пожарами белого раннего солнца. По-прежнему желтое небо, роса на сухих травах и свежий ветерок с гор, почти не видных в туманно-молочной дымке. И у самой земли, в остатках тумана, вижу ноги, как в белых рыхлых волнах, серые штаны, завязанные у щиколоток. А вверху, как в недопроявленном снимке — кусками, большая шляпа, и руки, раскинутые широким крестом, и под ними что-то колышется — яркое, праздничное.

— Лу́-га, лу́-га, — речитативом, нараспев, теперь уже только для меня и глядя на меня произносит человек. — Лу́-га, лу́-га, бери, хоросый. Редиза тозе хоросый, лу́га совсем, совсем хоросый, сывезый…

Можно не поверить своим глазам. Лук — зеленый, крепкий, самый свежий, куда уж свежее, с грядки. Редиска красная и упругая с темно-зелеными резными листьями. Все это в двух плоских круглых корзинах на качающемся коромысле. И приветливо улыбающийся старый кореец, с редкой седой бородкой из отдельных волосков, как из проволоки.