Сейчас здесь, по его прикидкам, было примерно человек пятьсот, а то и больше, и почти перед каждым из них стоял высокий пивной бокал. Запах пива в воздухе смешивался с клубами сигаретного и сигарного дыма и соблазнительными ароматами картофеля фри и приготовленного на гриле мяса.
Летом Сэнди время от времени пила холодное пиво и частенько при этом шутила насчет своего происхождения: дескать, сказывается примесь немецкой крови. Теперь Грейс начал это понимать. У него возникло – то ли от усталости, то ли от жары, то ли просто потому, что он оказался в чужой стране, – довольно странное, нелепое ощущение, будто бы он вторгся на территорию Сэнди и ему здесь не рады.
Внезапно Рой увидел прямо перед собой строгое властное лицо, которое, казалось, соглашалось с ним, однако одновременно и укоряло его. Это был серый каменный бюст какого-то бородатого мужчины, напоминавший ему скульптуры древних философов, которые частенько можно встретить на барахолках и распродажах. Рой еще только начал изучать философию, но этот человек определенно выглядел как один из мыслителей.
Затем он заметил фамилию «Пауланер», горделиво выбитую на постаменте. Как раз в этот момент к нему подошел Куллен, неся на подносе два пива и два кофе.
– Ну что, ты уже решил, где хочешь сесть?
– А этот мужик, Пауланер, – он какой-то немецкий философ?
Марсель ухмыльнулся:
– Философ? Вряд ли. «Пауланер» – это название крупнейшего пивоваренного завода в Мюнхене.
– А, ясно. – Грейс почувствовал себя безнадежно тупым. – Точно.
Куллен показал на стол у кромки воды, где компания молодежи как раз освобождала места, собирая свои вещи:
– Предлагаю сесть вон там.
– Отлично.
По дороге к столику Грейс внимательно вглядывался в лица посетителей. Ресторан был заполнен мужчинами и женщинами самого разного возраста – от подростков до стариков – в повседневной одежде, в основном в футболках, мешковатых рубашках или с голым торсом, шортах или джинсах; почти все в солнцезащитных очках, бейсболках, панамах и соломенных шляпах. Люди пили пиво из больших кружек, ели колбаски с картофелем фри, или жареные ребрышки, или сыр размером с теннисный мяч, или что-то вроде мясного рулета с кислой капустой.
Действительно ли Сэнди была здесь на этой неделе? А может, она регулярно сюда приходила и видела обнаженную бронзовую статую на постаменте и этого бородача возле фонтана, рекламировавшего «Пауланер», – сидела тут, пила пиво и смотрела на озеро?
С кем?
С новым мужчиной? С новыми друзьями?
И если Сэнди жива, то что, интересно, она думает о прошлом? Вспоминает ли о нем, об их совместной жизни, обо всех былых мечтах и обещаниях, о годах, проведенных вместе?
Рой достал карту, которую ему прислал Дик Поуп, и снова посмотрел на размытый кружок, пытаясь сориентироваться.
– До дна! – Куллен, на котором теперь были солнцезащитные очки-авиаторы, поднял свой бокал.
Грейс в ответ поднял свой:
– Ну, будем!
Дружески покачав головой, немец поправил его:
– Нет, Рой, у нас полагается говорить: «Прозит».
– Прозит! – послушно повторил Грейс, и они чокнулись.
– За успех нашего дела, – провозгласил Куллен. – Или, может быть, это не то, чего ты хочешь?
Грейс коротко и саркастически рассмеялся, подумав, что Марсель даже и не догадывается, насколько он на самом деле близок к истине. И тут, словно бы в ответ на реплику Куллена, телефон Роя дважды пропищал.
Пришло сообщение от Клио.
57
Констебль-стажер Дэвид Кёртис и сержант Билл Норрис вышли из патрульной машины недалеко от дома, адрес которого им дал диспетчер. Ньюман-Виллас представляла собой типичную жилую улицу Хова, застроенную обветшалыми викторианскими домами с террасами. Когда-то это были дома на одну семью, с помещениями для прислуги наверху, но теперь их разделили на квартиры. Вдоль улицы стояла целая батарея рекламных щитов агентств недвижимости: в основном предлагали в аренду квартиры и комнаты.
Входная дверь дома номер 17 выглядела так, будто ее в последний раз красили лет двадцать назад, а большинство имен на панели домофона были написаны от руки и выцвели. Однако табличка «С. Харрингтон» выглядела достаточно свежей.