Читать книгу «Двадцать два несчастья 8» онлайн.

Что ж, хирурги дуэлились бы на скальпелях, а в этих кругах предпочитают не мешки ворочать.

Все смотрели на меня, и я понимал, что от моего ответа зависит не только исход вечера, но и то, как эти люди будут вспоминать Анну — привела, мол, мужика, который стушевался перед ее бывшим, или привела мужика, который не испугался. А еще я понимал, что Артем, повысив ставку, сам на себе затянул петлю потуже, потому что теперь, если проиграет, ему придется уйти не только из этого дома, но и из жизни женщины, за которую он до сих пор цеплялся.

«Что ж, ты сам это предложил, Артем», — подумал я, пожал плечами и спокойно, без вызова улыбнулся. Так улыбаются, когда расклад на руках хороший, но показывать карты рано.

— Что ж, раз гостю в этом доме нужно доказать, что он достоин тут быть, докажу, — пожал я плечами, улыбаясь Ане. Мол, не волнуйся, милая, все будет хорошо. — Условия принимаю. Конечно же.

Произнес это я ровно, без бравады, потому что важно было не выглядеть самоуверенным: пусть зал видит аутсайдера — сельский врач против столичного поэта, неравные шансы, бедняга не понимает, во что ввязался. Сочувствие болельщиков — тоже оружие, а модуль поймал тревогу во взгляде Анны: она знала этих людей, знала их планку и не была уверена, что я потяну.

За спиной щелкнул затвор «Зенита» — неугомонная Оксана явно не собиралась пропускать ни секунды. Грачик положил ладонь на деку виолончели и чуть сжал пальцы. Девицы, чьих имен я так и не узнал, заалели щеками и были очень возбуждены. Сердца их, очевидно, были на стороне Артема.

— Начинаем! — торжественно объявила Аза Ахметовна. — Лев Аронович, вам слово!

Искусствовед откашлялся и выпрямился на стуле.

— Тема первая, — объявил он торжественным голосом. — Мастерство. Что делает человека мастером?

Артем вызвался отвечать первым. Выпрямился, поднял подбородок и уверенно продекламировал Пастернака:

— «Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, над рукописями трястись».

Пастернак — надежный выбор, спорить не с чем, все знают. Но я заметил, что Лев Аронович, который весь вечер слушал других с аппетитом, чуть поморщился, а Оксана даже не потянулась к затвору. Аза Ахметовна подавила зевок. Зал не то чтобы разочаровался, но и не вздрогнул — Пастернак великий, однако выбор был слишком безопасным, беспроигрышным. Никого не удивишь и не тронешь. А еще — Артем только что орал на весь зал про «не ровня», и строчки о том, что быть знаменитым некрасиво, в его устах звучали примерно так же убедительно, как проповедь о вреде алкоголя от человека с бокалом в руке. Народ это прочувствовал, даже если и не осознал.

Теперь моя очередь. Лев Аронович повернулся ко мне и приподнял бровь.

Я не торопился. Вспомнил свою молодость, нашу с Беллой кухню в первой квартире, свет лампы на клеенке, потрепанный томик Маршака на подоконнике. Белла любила читать вслух, а я любил слушать, и некоторые стихи впечатались так глубоко, что я не мог бы забыть их, даже если бы захотел.

— «Владей собой среди толпы смятенной, тебя клянущей за смятенье всех», — сказал я негромко. — «Верь сам в себя наперекор вселенной, и маловерным отпусти их грех».

Это был Киплинг в переводе Маршака, и я выбрал его не для красоты, а потому, что строчки ложились точно в то, что происходило в комнате: толпа смятенна, один человек клянет, а ты стоишь и не теряешь головы. И зал, я надеялся, должен был это считать, причем не как мою эрудицию, а как точное попадание в ситуацию.

Грачик, и без того расположившийся ко мне после Комитаса, коротко выдохнул и с полуулыбкой кивнул. По всей видимости, музыкант среагировал на интонацию раньше, чем на смысл. Анна на диване расслабила плечи, а Оксана подняла «Зенит» и щелкнула — значит, момент стоил кадра.

Лев Аронович побарабанил пальцами марш по дужке очков.

— Что ж, — сказал он. — Пастернак безупречен, тут не поспоришь. Но Киплинг, знаете ли, попал в точку. — Он покосился на Артема. — Причем, боюсь, попал не случайно.

Артем промолчал, только дернул щекой. По эмпатическому модулю я видел, что тревога у него поднялась, но злость пока перевешивала — он еще не считал себя проигравшим и, судя по тому, как сжались его челюсти, готовился ко второму раунду всерьез.

— Следующую тему предложу я, — объявила Аза Ахметовна.

Хозяйка приблизилась к искусствоведу и прошептала тому что-то на ухо. Тот кивнул.

— Тема вторая, — объявил Лев Аронович, и по его голосу я понял, что он и сам увлекся. — О месте. О земле, на которой стоим. О корнях, если угодно.

Опасная тема — и я это понимал. Если Артем возьмет что-то казанское, татарское, будет тяжело его перебить на его же поле. Но модуль подсказал другое: у Артема подскочила уверенность в себе, зрачки расширились, он уже знал, что будет читать, и по этой мгновенной уверенности я догадался, что он пойдет выше республиканского уровня. Самолюбие не позволит ему опуститься до «местечкового» уровня, он будет бить масштабом. И это будет его ошибка — только он пока об этом не знает.

Артем встал. Он теперь декламировал стоя, и голос его окреп:

— «Мне голос был. Он звал утешно, он говорил: 'Иди сюда, оставь свой край, глухой и грешный, оставь Россию навсегда»«. — Он выдержал паузу и закончил с нажимом: — 'Но равнодушно и спокойно руками я замкнула слух».

Ахматова — тяжелая артиллерия, серебряный век, петербургский гранит. Зал отреагировал — одна из девушек у книжного шкафа даже выпрямилась. Объективно, ход был сильнее, чем Пастернак в первом раунде, и Артем это чувствовал, а потому облизнулся и широко улыбнулся в предвкушении победы.

Лев Аронович повернулся ко мне. В комнате стало тихо.

Я помолчал секунду, другую, вспоминая и подбирая.

Час назад мы с Аней шли через двор, и там стоял засыпанный снегом, почти невидимый памятник, который я принял за Тукая. Это оказался не он, но мне отчего-то показалось, что вспомнил я о нем не зря.