— Отпусти! — я попыталась вырваться, но его хватка только усилилась.
— Я смотрю ты у нас здесь уже освоилась? Уже и глазки преподавателям строишь…
— Мы обсуждали литературу! — выпалила я, ненавидя дрожь в собственном голосе. — В чём собственно проблема?
— Проблема, — он перешёл на тот ужасающе спокойный шёпот, от которого кровь стыла в жилах. — В том, что ты забыла своё место. Твоё дело здесь — не развлекаться, а прислуживать мне. Или грант и обязательства уже выветрились из твоей короткой памяти?
Левой рукой он схватил мою правую и большим пальцем с силой надавил на едва зажившую татуировку — тот самый знак, что связывал меня с ним.
Ослепительная боль пронзила кожу.
— Больно? — спросил он без тени эмоций.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово, стиснув зубы, чтобы не закричать.
— Прекрасно, — прошелестел он. — Значит, ещё не всё потеряно. Напоминаю: ты — моя. Твои улыбки, твоё время, твоё внимание — всё это принадлежит мне. И я решаю, кому и когда ты их уделяешь. Понятно?
В его глазах бушевала буря. Гнев? Ревность? Желание контролировать? Я не могла разобрать. Это была смесь всего сразу, и это сводило с ума.
— Ты… ты сам исчез! — вырвалось у меня сдавленно. — Где ты был?
Его брови едва заметно поползли вверх. Что-то промелькнуло в его взгляде — удовлетворение? — и тут же погасло.
— Это не твоё дело. Твоё дело — ждать. И слушаться.
Он резко отпустил мою руку. Я отшатнулась, потирая болезненно пульсирующую татуировку.
Он посмотрел на меня ещё мгновение — долгим, невыносимым взглядом, который проникал под кожу, выворачивал душу наизнанку.
Он развернулся и ушёл — уверенно, бесшумно, вдоль длинного коридора, куда вела его тень.
Я осталась стоять, растирая кисть и пытаясь понять, что только что произошло. Боль в руке медленно отступала, оставляя после себя жжение и онемение. Но внутри всё горело. От унижения. От ярости. От этой дикой, несправедливой претензии. И от чего-то ещё… От какого-то странного, тёплого и одновременно пугающего щемления в груди, когда он сказал «ты — моя».
Гроза подкрадывалась, как хищник — бесшумно, но с обещанием удара. Я сидела на краю кровати Кайдена, с телефоном в руках, ощущая тяжелый, контролирующий взгляд. Он никогда не оставлял меня наедине во время этих звонков. Моя еженедельная связь с домом всегда проходила под его наблюдением.
— Селин, милая, как у тебя дела? — голос мамы звучал по-домашнему тепло, и я невольно прикрыла глаза.
Кайден перевернул страницу книги с отчетливым шелестом, не сводя с меня глаз. Между нами, словно натянулась невидимая струна, вибрирующая от каждого движения.
— Всё хорошо, мам. Учеба идет полным ходом, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал беспечно. — Академия… впечатляющая.
— Как твои оценки? Преподаватели довольны? — мамин голос звучал так обыденно, словно я училась в обычной школе за углом, а не продала свою свободу в элитной тюрьме роскоши.
Я почувствовала, как уголок губ Кайдена дернулся. Он знал, насколько поверхностным был мой ответ.
— Всё отлично. Профессор Вэнс даже похвалил мое последнее эссе по литературе.
Упоминание Вэнса было маленькой провокацией. Крошечный акт неповиновения.
Мускулы на челюсти Кайдена мгновенно напряглись. Книга закрылась с громким хлопком.
— А как твое общение с другими студентами? Нашла друзей? — продолжала мама, не подозревая о разрастающемся напряжении в комнате.
Я поймала взгляд Кайдена через комнату. Его глаза потемнели до почти черного оттенка.
— Да, общаюсь в основном с теми, кто тоже приехал по гранту, как я, — ответила я, и мой голос предательски дрогнул.
Кайден медленно поднялся из кресла. Его движения были текучими, изящными, но в них чувствовалась сдерживаемая энергия хищника. Он пересек комнату и сел рядом со мной на кровать — достаточно близко, чтобы я ощутила жар его тела.