Покаяние: читать начало книги онлайн

– Но разве обязательно разъезжаться? Я все равно не пойму, почему бы вам с Сайрусом и Грегори тоже не перебраться сюда. Или выяснить, что произошло, и просто разобраться с этим.

Предложение «разобраться» Мартина проигнорировала.

– Потому что мы живем в Лоджполе. У меня там практика, я долго строила клиентскую базу. У Сайруса пациенты. У Грегори там вся жизнь.

– А у Джулиана нет? – Ее мать встала и выбросила контейнеры из-под еды в мусорное ведро, затем вытерла со стола. Орудовавшие тряпкой руки были покрыты пигментными пятнами, и Мартина постаралась не думать, как ее мать сладит с обозленным подростком.

– Джулиану все равно скоро уезжать в колледж. Его жизнь в любом случае бы изменилась. Кто знает, вернется ли он вообще когда-нибудь в Лоджпол? Дети не всегда приезжают обратно домой после колледжа.

– Они приезжают домой на каникулы.

– Мы сами будем приезжать сюда на каникулы или ездить отдыхать вместе, поедем на машине на пляж в Джерси, или во Флориду, или кататься на лыжах в Вермонт. Мы приедем к нему на выпускной в июне, а потом в сентябре, чтобы отвезти в Миддлбери.

Мартина постаралась сказать все это как можно увереннее, как если бы точно знала, что все делает правильно. Каждый вечер она размышляла о том, как поступает с Джулианом. Скорее всего, они с Энджи накурились: Ливия идиотка, если думает, что в тот вечер Энджи просто была в шоке, что расфокусированный взгляд и красные глаза – это из-за успокоительного, которое ей дал врач, и Мартина знала, что Ливия из тех матерей, что отчаянно ищут виноватого, но ведь он не нарочно, даже если и виноват. Несчастные случаи – часть жизни, и она не хотела, чтобы этот случай разрушил жизнь Джулиана.

Из спальни, которая в этой манхэттенской квартире была куда ближе к кухне, чем у них дома, Джулиан услышал их разговор, и его передернуло от того, с какой легкостью мать перечеркнула всю его жизнь. Она даже не рассматривала возможность, что он не замешан в произошедшем, и, хотя он действительно замешан, неверие матери в его потенциальную невиновность оскорбляло. Он достал плеер и надел наушники, чтобы не слышать остальных ее слов, и развернул письмо, которое Энджи дала ему в его последний день в школе. Он прочел его уже раз десять, если не больше. Ее приняли в два вуза – Нью-Йоркский университет и Род-Айлендскую школу дизайна, но в Род-Айленде стипендия больше, да и в любом случае мать не отпустит Энджи в Нью-Йорк. Они все равно будут жить рядом и смогут видеться, а в общежитиях есть телефон. Они все равно будут вместе, а их родителям об этом знать не обязательно. Они любят друг друга, и никто их не разлучит. Он обвел пальцами эти последние слова, написанные неряшливым почерком Энджи: вот бы бумага была на ощупь как ее кожа после секса, теплой и пульсирующей, но это всего лишь бумага. Неважно – Энджи права.

Он просидел в спальне весь вечер, выйдя только в туалет и почистить зубы. Когда мать и бабушка легли, он выскользнул на кухню за печеньем, встал у окна и смотрел на огни.

В одном бабушка была права. Его мать не знает всей правды и никогда не узнает. Никто не узнает, потому что тогда Ливия убьет Энджи. Может, не в прямом смысле, но в переносном точно. И его убьет – возможно, в прямом.

Траву Энджи купила у бородатого оператора подъемника, который работает на горе, сколько они себя помнят, и это Энджи уговорила Джулиана покурить перед последним спуском. Они спрятались за деревьями позади хижины, где обычно греется лыжная команда, выкурили косяк, а потом встали на лыжи и стали ждать. Энджи хихикала в предвкушении. Она тогда покурила первый раз, Джулиан – второй. В первый раз ему не понравилось – он скорее чувствовал тревожность, чем что-либо еще, но надеялся, что сейчас все будет по-другому. В ожидании прихода они в шутку начали бороться и, смеясь, свалились на землю, их лыжи и палки перепутались. Он поцеловал ее, а она набила ему за воротник снега. В то мгновение ему хотелось, чтобы ничего не менялось, чтобы время застыло и он остался бы с Энджи навсегда. Он и представить себе не мог другой жизни, не мог представить, как это – хотеть этой другой жизни.

Когда они наконец поднялись на ноги, Энджи пожаловалась, что все еще ничего не чувствует, и выхватила у Джулиана из кармана фляжку. Только позже он поймет, что она прикончила все ее содержимое, каким-то образом выпив столько водки, сколько вмещается в три-четыре шота. Склон к тому времени почти опустел, и они уже опаздывали, поэтому повернули назад и снова взобрались к хижине, чтобы забрать Диану: тренер детской группы выговорила им за опоздание.

Они решили съехать по «Тупику», потому что он крутой, веселый и часто пересекается с более простой трассой «Изгиб». Диана может ехать по «Изгибу», который через определенные промежутки сливается с их более крутой трассой, и они будут приглядывать за ней и ждать на каждом пересечении. Диана согласно кивнула, желтый помпон на ее шапке подпрыгнул, и она тут же покатила по «Изгибу». Не успели они последовать за ней, как Энджи позеленела, согнулась у края трассы и выблевала всю водку. Джулиан закричал Диане, чтобы она остановилась, и осторожно вытер Энджи лицо пригоршней снега.

– Я слишком много выпила за раз, – сказала она. – А еще я не обедала.

В голове у Джулиана звенело, мир вокруг колебался – приход он точно ощутил, а когда взглянул на трассу, Дианы уже не было. Она или не услышала, как он ее окликнул, или обиделась, что они мешкают. Энджи снова вырвало, и он повернулся к ней.

– Езжай, – простонала она. – Я догоню.

Когда ты под кайфом, время тянется, как ириска, и иногда съеживается обратно, поэтому Джулиан не знал, как долго простоял с Энджи. Он покатил прямо к «Тупику», чтобы нагнать Диану и избежать скандала, который устроит Ливия, если решит, что они позволили Диане кататься одной. Джулиан еще ни разу не катался под кайфом, и ему казалось, что он не съезжает по трассе, а парит над ней. Обычно, когда он летел вниз, адреналин подпитывал его на сложных участках, помогал квадрицепсам взять на себя амортизацию, а разуму – сосредоточиться на том, как ехать еще быстрее, и подсказывал, где повернуть, чтобы проскочить в направляющие ворота, и помогал выкладываться по полной, несмотря на горящие мускулы и лыжи, которые подскакивали на изрезанном бороздами снегу. Но сейчас Джулиан плыл над ним, не чувствуя ни тряски, ни боли, ни своей действительной скорости, и когда он подскочил на гребне там, где «Изгиб» впервые пересекается с «Тупиком», то взмыл в воздух и стал оглядываться по сторонам, чтобы посмотреть, не остановилась ли Диана их подождать. Казалось, он завис в воздухе на целую вечность, словно ястреб, балансирующий на воздушных потоках. Он приземлился, заметил ниже по склону какое-то движение и, затерявшись в лабиринте кайфа, решил, что догонит Диану прежде, чем трасса кончится, и они вместе подождут Энджи, так что он продолжил спуск – парил и летел, со свистом разрезая воздух. Было уже поздно, и деревья по обе стороны трассы отбрасывали густые тени, но это неважно, ведь он хорошо ее знает. Диану больше не было видно, и на следующем пересечении трасс он подпрыгнул на гребне так высоко, как только мог. Ему казалось, что он непобедим, что он может пролететь в прыжке шесть, девять, двенадцать метров.

Глухой удар, с которым он приземлился, поверг его в шок. В сумеречном свете ее было не разглядеть, она скрылась под гребнем, как пешеход в слепой зоне. Когда он обрушился на нее, столкновение поглотило почти всю его скорость. Потрясенный, он лежал на боку и не сразу понял, что врезался в Диану. Он мог бы поклясться, что она уехала дальше, и думал, что налетел на пень или одинокий куст, но вот оно – ее тело, отлетевшее под дерево к самому краю трассы, переломанное и безжизненное, словно тряпичная кукла, корпус неестественно выгнут. От удара с нее слетели шапка и маска, желтый помпон сиротливо лежал посреди трассы. Он рванулся к ней, слишком растерянный, чтобы сделать что нужно. Он знает, как проверять пульс, умеет оказывать первую помощь, он просто ничего этого не сделал.

Непонятно, сколько он простоял так, пока не показалась Энджи. Он замахал руками, закричал, и она резко затормозила и охнула. Они стояли рядом, Энджи снова и снова шептала: «Господи-господи-господи», выдыхая надежду на божество, которое, по опыту Джулиана, не отвечало ни на какие мольбы.

– Она врезалась в дерево?

– Я… Я не знаю, как так вышло, – сказал, запинаясь, Джулиан. Он и знал, и в то же время нет. Сердце колотилось, под теплой курткой собирался пот, и от ощущения липкости он теребил шов под мышкой. Он вдруг понял, что ему не нравится быть обкуренным, что он никогда, никогда больше не хочет чувствовать себя так, как сейчас. А Энджи знает? Она видела? Лес вокруг него шатался, и он прикрыл глаза ладонью, еще не понимая, что в голове стучит не из-за травы, а из-за сотрясения мозга.

– Она врезалась в дерево, – сказала Энджи. На этот раз это был не вопрос, и Джулиан ей не возразил. – Блин, блин, блин. Нужно позвать помощь. – Она посмотрела на него, в глазах – паника.

Джулиан нагнулся и вытащил Диану из-под дерева на трассу, подавив приступ тошноты и сделав вид, что голова у него не кружится. Он врезался в нее, теперь это ясно, но как он мог не заметить ее до столкновения?

– Жди здесь. Я поеду за лыжным патрулем, – сказал он. – Я до них быстрее доберусь. Ты лучше будь здесь, когда она очнется. – И он помчался вниз быстрее, чем на соревнованиях, адреналин перекрывал всю расслабленность от кайфа. Он понимал, что Диана, возможно, не очнется.

И теперь он сидел в бабушкиной квартире, и его сердце колотилось при одном только воспоминании. Вот бы все переиграть, отговорить Энджи курнуть перед последним спуском, тогда ее бы не вырвало и они не стали бы останавливаться, тогда он не ехал бы так быстро и не прыгал бы так высоко, тогда он добрался бы до лыжного патруля раньше, хотя они сказали, что Диана наверняка умерла на месте. Но жизнь не переиграешь. Теперь он это знает.

Он не возразил, когда Энджи сказала, что Диана врезалась в дерево, ни тогда, ни потом. Насколько она могла судить, так и было. Они договорились сказать патрулю, что видели, как это случилось, потому что Энджи не хотела признаваться, что курила траву и пила водку и что потом ее вырвало, – признаваться во всем том, из-за чего Диана оказалась на склоне одна. И когда Энджи рассказала, в каком гневе была ее мать, как трясла Энджи за плечи, пока в шее у нее не хрустнуло и голова не закружилась, он с незыблемой ясностью понял, что никогда не сможет рассказать правду ни Энджи, ни даже собственной матери.

Иногда вечерами он винил Энджи в том, что она предложила покурить и выпила столько водки, что ее вырвало, и из-за этого они потеряли Диану из виду. В другие вечера он винил Диану в том, что она уехала без них. Может, она спряталась под гребнем специально, чтобы над ними подшутить. А может, остановилась передохнуть и не знала, что сверху ее не видно. Но чаще всего, и сегодня тоже, он винил себя, потому что он, возможно, заметил бы ее, если бы не накурился.

Сердце у него колотилось, бесполезный адреналин, который он не мог утихомирить, только мешал. Он доел печенье и, не забыв вытереть крошки, открыл шкафчик и сделал глоток виски из запасов покойного деда, а потом еще глоток – побольше, чтобы унять стучащее сердце. За окном белыми, красными и желтыми огоньками мерцал город, его здания и улицы, над бабушкиной квартирой на шестнадцатом этаже и под ней – человеческое море.

4. 2016 г