Покаяние: читать начало книги онлайн

– Отлично, Джек. Хороший мальчик. – Слава богу, что в мире есть собаки. Он всякий раз радуется ее приходу – неважно, как долго ее не было. Она ерошит лохматую шерсть у него за ушами. – Пойдем гулять.

Они оказываются на кладбище, где Джек больше всего любит играть, а Мартина – думать. Громадный участок, занятый травой и могилами, огорожен забором из проволочной сетки, а смотритель не против, чтобы собаки бегали здесь без поводка. Обычно Мартина и Джек встречают здесь соседей – и людей, и собак, – и игры спасают Джека от одиночества. Она морщится, когда Джек задирает лапу и метит надгробие Этель Суини, одно из старейших на этом историческом кладбище, и Этель, скорее всего, это не понравится, но, прежде чем Мартина успевает отчитать Джека, он устремляется к золотистому ретриверу, с которым дружит.

Мысль о том, чтобы обсуждать с кем-то прошедший день, случившееся с Нико и Норой и положение Энджи и Дэвида, кажется невыносимой, и Мартина сворачивает с главной дорожки налево, чтобы не столкнуться с хозяйкой ретривера. В этом теле среднего возраста сидит старая дева-сплетница, которая вытянет из Мартины столько информации, сколько сможет. Где были родители? Нора что, сумасшедшая? Как она могла застрелить родного брата? Нико страдал перед смертью? Она наверняка каким-то образом сумела разузнать достаточно, чтобы Мартина задалась вопросом, не проболтался ли кто-нибудь в участке, а все остальное, что ей бы удалось выспросить у Мартины, разнеслось бы по всему городу и оказалось в новостях. Пресса уже зацепилась за это происшествие, и последнее, чего Мартине бы хотелось, – это выдать какую-нибудь подробность, которую репортеры могут использовать, чтобы перекроить историю на свой лад, представить все не так, как было на самом деле, или изобразить Нору злодейкой – в зависимости от настроения. Окружному прокурору предстоит переизбираться, и общественное мнение будет иметь вес. Хоть Мартина и не занимается делами несовершеннолетних убийц, она знает: то, как освещают дело Норы, нужно тщательно контролировать.

Она оказывается у могилы Дианы, рядом – почти такая же, в ней лежит покойный муж Ливии Роберто. С другой стороны заготовлено место для Ливии, но не для Энджи: либо они уверены, что их старшая дочь бессмертна, либо предполагают, что она упокоится на участке Шиханов рядом с Дэвидом.

Девяносто первый. Та старая история до сих пор не дает Мартине покоя. Как это ее вынудили защищать Нору, когда все эти годы она всеми силами старалась избегать этой семьи? Она не ходила в их итальянский ресторан «У Делука», а завидев на тротуаре Ливию или Роберто, переходила на другую сторону улицы. В конце концов Роберто умер, а у Ливии начался Альцгеймер. К тому времени Энджи уже была замужем за Дэвидом, преподавала в школе рисование и была занята материнскими заботами и собственной жизнью, и Мартина расслабилась и решила, что о прошлом можно забыть.

Встречая Энджи в городе, она воспринимала ее как человека, которым та теперь и была, – как взрослую женщину, живущую собственной жизнью, а не бывшую девушку Джулиана. Нико и Нора часто играли на детской площадке, мимо которой Мартина проходила во время прогулок, и иногда она приглядывала за ними. Это, в конце концов, дети Энджи. Нико был подвижный и шумный, постоянно бегал и смеялся, излучая проказливость, которую она так любила в маленьких Джулиане и Грегори, и светловолосый, как когда-то Джулиан. Нора была поспокойней, из тех детей, что порой залезают на дерево, чтобы почитать в укромном уголке, но в основном она была рядом с Нико. Если бы Джулиан и Энджи не расстались, это могли бы быть ее внуки, и иногда Мартина представляла, каково было бы играть с ними, качаясь с Нико на качелях-балансирах, или качать в подвесной Нору. Уже тогда Мартина подозревала, что своих внуков у нее, возможно, не появится. Джулиан наконец женился, но он и его жена Маюми уже в том возрасте, в котором детей может и не получиться, а Грегори, одержимый путешествиями журналист, вечно где-то разъезжает, освещая то геноцид в Мьянме, то засуху в Сомали, то лесные пожары в Австралии, поэтому мечты о внуках Мартина держала при себе. Она махала Энджи издали, но никогда не останавливалась поздороваться.

Дети росли, и Мартина встречала Шиханов в городе реже и реже. А если встречала, то Дэвида с ними никогда не было – он работает в национальном парке «Черный каньон Ганнисона» и, должно быть, тратит на дорогу туда и обратно по многу часов. Некоторые рейнджеры уезжают туда сразу на несколько недель, и Мартина думала, что Дэвид так и делает. Иногда на тропе у реки она видела, как Нора рисует за мольбертом пейзажи, и Нора обычно улыбалась и махала ей, наверное даже не зная, кто Мартина такая – просто какая-то женщина из их города, – но сегодня в тюрьме Мартина увидела Нору впервые за несколько месяцев. В какой-то момент из счастливой сестренки, носившейся с братом на площадке, она превратилась в девочку-подростка, которая застрелила его.

Реконструировать прошлое таким образом, чтобы увидеть в произошедшем хоть какой-то смысл, кажется невыполнимой задачей. Напряжение этого дня поднимается в груди, как будто на Мартину уселся сам дьявол и своим весом ломает ей ребра, вынуждая чувствовать все то, что она чувствовать не хочет. После первого инфаркта Сайрус сказал ей, что боль была такая, будто на груди у него сидит слон. После второго, который и убил его, Мартине казалось, что сердце у нее разрывается, но сегодня она испытала ту боль, что описывал Сайрус. Ей впору бы чувствовать облегчение, потому что эта боль не из-за инфаркта или слона, но не получается, потому что эта боль – из-за всего мира, трагедии которого всей тяжестью давят на ее легкие. Из-за стресса от того, что нужно решить нерешаемую головоломку, найти логику в абсурде. Из-за того, что это касается Нико, и Норы, и Дэвида, и Энджи. Прежде всего Энджи.

Энджи чувствует эту же боль, но не может ее выразить. В своем доме с облупившейся лиловой краской она сидит на выбеленном временем и солнцем диване и едва дышит. Легкие и сердце устроены так, что работают независимо от мозга, автоматически, но теперь она обнаруживает, что должна отдавать им команды. Вдохнуть, выдохнуть, вдохнуть, выдохнуть. Биться, биться, биться. Если мысли разбредаются и она теряет концентрацию, то, возвращаясь к управлению сердцем и легкими, обнаруживает, что не дышала, а стук сердца утих до эха.

Сидя за кухонным столом, Дэвид отмечает на распечатанном календаре обозначенные Мартиной важные даты:

Дэвид действует скрупулезно и методично, дату подчеркивает синей ручкой, а мероприятие записывает зеленой. Мартина сказала, что это расписание неточное, что эти даты актуальны только в рамках системы ювенальной юстиции, и если прокурор решит предъявить Норе обвинение не как несовершеннолетней, а как взрослой, то они поменяются. Все поменяется. Когда Дэвид указал на очевидный, казалось бы, факт, что тринадцатилетняя Нора вообще-то несовершеннолетняя, Мартина посмотрела на него, на Энджи и покачала головой. Дэвид увидел в ее глазах жалость и понял, о чем она думает: больше они с Энджи не вынесут. Он не стал спорить. С этим они будут разбираться, когда придет время. Пока что он сосредоточится на этих датах. На третий день на слушании по вопросу содержания под стражей утвердят помещение Норы в центр содержания несовершеннолетних правонарушителей. Мартина выразилась ясно: судья не одобрит ни освобождение под залог, ни домашний арест, только не в случае с убийством. Было сложно разобрать все, что говорит Мартина, потому что в ушах у него все еще звенело, то ли из-за выстрелов, которые они услышали в ночи, то ли просто из-за всего происходящего, но потом он погуглит, что такое заявление подсудимого и как проходит вынесение судебного решения. Едкий запах пороховых газов от его пистолета Sig Sauer сорок пятого калибра до сих пор стоит в ноздрях, хотя Энджи говорит, что ничего не чувствует. Он высмаркивается так рьяно, что закладывает нос, и возвращается к календарю. Закончив, надевает на обе ручки колпачки и встает, чтобы повесить на холодильник следующие шесть месяцев своей жизни, Нориной жизни, но обнаруживает, что не может сделать ни шагу, и смотрит на свои ноги, до сих пор обутые в ботинки, в которых он пошел утром к Мартине.

2. Октябрь 2016 г

Энджи не может не возвращаться мыслями к той ночи. Тогда она ложилась спать, думая о предстоящей неделе. Неделе, которая, как она думала, будет совершенно такой же, как и все недели с тех пор, как в прошлом году Нико заболел: походы по врачам; физио- и психотерапия; возить Нико по всем этим врачам; выкраивать время, чтобы отвезти Нору на футбол или в школу, или намекнуть ей, чтобы она сама нашла, с кем доехать. Стирка, готовка, уборка. Визиты к матери. Садиться в машину, ехать, вечно куда-то ехать. Помогать Нико с уроками, чтобы он не отстал еще больше. Если вдруг выдастся немного свободного времени, купить продукты; в противном случае их покупал Дэвид. Разбираться с депрессией, которая появилась у Нико после того, как он погуглил ювенильную хорею Гентингтона и понял, что в конце концов у него разовьется деменция («Как у бабушки Ливии?» – спросил он с ужасом в глазах) и в следующие пять-десять лет он умрет. Энджи старалась сохранять оптимизм перед лицом совсем не оптимистичного прогноза, но под конец каждого дня опускалась на кровать совершенно без сил.

В следующую секунду их с Дэвидом разбудили выстрелы – громкие хлопки, выдернувшие их из глубокого сна. Сначала они подумали, что кто-то бросил в окно камень. Но, выскочив из спальни, они увидели, что в коридоре стоит Нора, все в тех же трениках, которые она носила три последних дня, и держит у уха телефон.

В другой руке у нее был пистолет Дэвида, на лице – красные брызги. На мгновение Энджи задалась вопросом, почему это Нора рисует среди ночи, но в комнате Нико была кровь, столько крови. Она слышала, как рявкает Дэвид, отдавая кому-то приказы – видимо, ей, вряд ли Норе, – но Энджи застыла на месте и могла только смотреть, как он зажимает раны Нико полотенцами. Через десять минут приехала полиция и скорая, их с Дэвидом оттеснили из спальни Нико в коридор. На подъезде к дому вспыхивали сине-красные мигалки, а на улице собрались соседи. Звон в ушах Энджи отдавался ревом, и он, подобно взлетающему самолету, который не сбавил обороты двигателя, перекрывал все остальные звуки. Остаток той ночи затянут мраком, как исполосованная широкими злыми мазками черного неудавшаяся акварель. Энджи не помнила, каким в последний раз видела Нико, обернулась ли, чтобы посмотреть на него или упустила шанс.

С тех пор она снова и снова спрашивает Дэвида, что было дальше. Каждый раз он бесстрастно отвечает одно и то же, не показывая, как всегда, своих чувств. Стоя на газоне перед домом, они поговорили с шерифом Нельсон, Игнасио и Колин в это время разговаривали с Норой в полицейской машине. Нико вынесли в черном мешке на молнии – ее ребенок в мешке для трупов, – в такие же мешки, но поменьше, для вещдоков, сложили Норину окровавленную одежду, а саму Нору увезли в наручниках.

– Дальше я помню, – говорит обычно Энджи в этот момент пересказа.

Но она не хочет помнить. Ей казалось, да и сейчас кажется, что она застряла в альтернативной реальности, в узком тоннеле, и задыхается между его сжимающихся стен. Может, поэтому она и просит Дэвида снова рассказать, как все было той ночью. Это похоже на кошмар, который раньше снился ей раз в несколько лет: когда во сне кто-то умирал, и она просыпалась, зная, что это не по-настоящему, хотя ощущения были практически осязаемы. Дернувшись так, будто ей врезали под дых, она с колотящимся сердцем и собравшимся под грудью потом вырывалась из хватки страха, смутно понимая, что нужно проснуться полностью, и тогда кошмар исчезнет, а утром позвонить тому, кто, как ей показалось, умер, и услышать его или ее голос. И когда Дэвид в очередной раз пересказывает те события, ей на самом деле хочется, чтобы он сказал, что вот это кошмар, чтобы разбудил ее и утешил, а потом приоткрыл двери детских и показал ей, что дети спят и грудь у них поднимается и опадает в такт дыханию.

Реальность, однако, настойчива. Каждый день Энджи просыпается в кошмаре. Полицейские наконец сняли с детских комнат сигнальные ленты, но двери до сих пор закрыты, а на косяке остался кусочек ленты, желтое напоминание, которое она не может отодрать, потому что не может заставить себя к нему прикоснуться. Дэвид отвез матрас Нико на свалку и заказал новый. Энджи убрала комнату Нико и средствами, от которых раскалывалась голова, оттерла с ковра и стен кровавые брызги. Перебрала полки и засунула в шкаф его рюкзак, даже не открыв и не посмотрев, что внутри. В комнате Норы не было крови, но Энджи убралась на полках, застелила постель, постирала раскиданную по полу грязную одежду и разложила ее по ящикам. Дэвид хотел отвезти кое-какую одежду Норе, и они сильно из-за этого поругались, потому что Мартина сказала, что в центре временного содержания дети носят спортивные костюмы государственного образца. Какой смысл везти Норе одежду, которую ей не дадут надеть, но Дэвид настоял на своем, а потом, вернувшись после посещения, затолкал джинсы и футболки не в те ящики. Энджи не могла разобраться, что тревожит ее больше: образ Норы в тюремной робе или то, что Дэвид считает, что можно (или нужно) отвезти ей свежую одежду. Нора убила Нико. Своего брата, их сына. Он что, этого не понимает?

Комнаты обоих их детей (мертвый ребенок все еще считается «ее» ребенком?) находятся на первом этаже, одна – слева в начале коридора, другая – справа в конце, коридор словно пуповина, соединяющая детей, которым не довелось жить вместе в матке, но которые жили в соприкасающихся мирах. Каждый день Энджи шагает из одного конца дома в другой, начиная от входной двери и проходя через гостиную, дальше – на кухню и по коридору мимо комнат детей и их ванной, а потом обратно, снова и снова. Дэвида нет, он или на работе, или навещает Нору, и Энджи только и может, что ходить туда-сюда, чтобы не дать колотящемуся сердцу разорваться, а кипящим мыслям – перелиться через край. Она чувствует биение пульса в лице, в ладонях, во вздувающейся вене на шее и считает количество шагов в каждом направлении. Когда она разговаривает по телефону с Дэвидом или Мартиной – единственными, с кем она сейчас готова говорить, – то смутно понимает, что говорит слишком быстро, не успевая за словами так же, как не успевает за собственными мыслями, но притормозить не может. Штаны у нее стали болтаться на бедрах, и Дэвид, придя домой с работы, заставляет ее выпить воды, а еда застывает у Энджи во рту, словно сохнущий на солнце цемент, и она не может пересилить себя и проглотить хоть кусочек. Штаны болтаются из-за того, что она ничего не ест, или из-за постоянной ходьбы, или из-за сердца, которое не унимается, – откуда ей знать, от чего именно, и всякий раз, когда она говорит это Дэвиду, он хмурится и упрашивает ее съесть кусочек тоста с арахисовой пастой, посидеть с ним на диване и глубоко подышать, но она может думать только о новом матрасе, который он заказал, и всякий раз оборачивается к нему и повторяет один и тот же вопрос:

– Но кто будет на нем спать?

Похороны камерные, потому что Энджи не хочется встречаться с толпой людей, знающих, что один ее ребенок убил другого. Она погуглила Нико и Нору, хотя знала, что лучше этого не делать, и поиск выдал кучу статей из СМИ по всей стране. Риски хранения оружия дома, склонность современных подростков к насилию из-за видеоигр и фильмов… В других статьях гадали: может, это все наркотики или проблемы с психикой. Из-за того, что Нора несовершеннолетняя, в большинстве случаев ее называли «тринадцатилетней сестрой» Нико, но у него только одна сестра, других братьев и сестер нет, так что было очевидно, о ком речь. Самым милосердным оказался «Лоджпол леджер» – голые факты, упоминается только Нико и его лыжные достижения до болезни, но Энджи совершила ошибку и зашла в комментарии, из-за которых расплакалась: всякие тролли выставляли Нору злодейкой или обвиняли ее и Дэвида, называя никудышными родителями. С тех пор Энджи, выходя из дома, старается не встречаться ни с кем взглядом и смотрит или в землю, или на свою обувь, или в небо.

В католической церкви Святого Иоанна Крестителя, правда, нет посторонних, только отец Лопес, Дэвид, Мартина и родители Дэвида. Норы нет: прокурор не дал ей разрешения приехать на похороны. И нет Ливии, потому что Энджи не сказала ей о гибели Нико, и похороны только привели бы ее в замешательство. Мать Энджи уже давно перестала узнавать Нико и Нору и чаще всего не понимает даже, кто такая Энджи. Но даже если бы Ливия осталась самой собой, она все равно больше любила Нору. Похороны забытого внука, убитого любимой внучкой, слишком бы ее растревожили.

Хоронят в закрытом гробу. В похоронном бюро скрыли отверстия от пуль в теле Нико, но полностью отреставрировать его лицо не смогли. Дэвид сказал об этом Энджи накануне вечером, осторожно выбирая эти слова, будто тоже боялся произнести вслух настоящие, уродливые, и Энджи кивнула в ответ, испытав облегчение от того, что у них общий страх. Ей казалось, что только это теперь и было у них общее, только этот страх и не давал ей высказаться: в похоронах виноват он, в том, что в доме был пистолет, виноват он, во всем виноват он.

Конечно, Энджи бывала на похоронах и раньше. Хоронила сестру, отца. Оба раза плакала. И четыре года назад всплакнула на прощании с начальником их пожарной части, который погиб не в пожаре, а в аварии, хотя почти его не знала. Но сегодня она плакать не будет. Не потому, что не хочет. Просто не может. Она испытывает множество эмоций, целую круговерть эмоций, но только не те, что вызывают слезы.

Пока идет заупокойная месса, Энджи не сводит глаз с гроба. Он больше, чем те, в которых обычно хоронят детей, потому что Нико был крупным для своего возраста, и это выглядит как издевательство: в гробу для взрослого лежит тот, кто взрослым так и не стал, ребенок, которому уже не дожить до исполнения своих мечтаний. Когда поведение у Нико испортилось впервые и врачи диагностировали у него синдром Аспергера и СДВГ, Энджи скорректировала свои мечты относительно его жизни. Пусть он не пойдет в Миддлберийский колледж или Род-Айлендскую школу дизайна, но они помогут ему выбрать подходящий колледж, подходящую работу. Может, он найдет работу на воздухе, будет рейнджером или тренером по лыжам, его особенности не помешают ему добиться успеха в этих профессиях. Потом, когда оказалось, что первый диагноз неверный и что у Нико хорея Гентингтона, Энджи скорректировала свои мечты снова. Она думала, что у них впереди еще несколько нормальных лет, в течение которых он еще побудет обычным ребенком – будет ходить в школу, и, хотя он уже не мог соревноваться, они будут кататься вместе на лыжах, ездить на отдых в Диснейленд или на пляж, – они найдут способ втиснуть в эти годы как можно больше жизни, прежде чем болезнь возьмет свое, прежде чем деменция заберет его личность даже раньше, чем болезнь заберет его жизнь. Теперь остатки этих мечтаний покоятся в деревянном ящике. В этом ящике – ее сын, лежит на спине, руки вытянуты вдоль тела или, может, сложены на груди. Линии на светлом дереве собираются на углу гроба в дефекты-завихрения, прямо у металлической ручки, за которую кто-то возьмется, когда гроб будут опускать в землю. «Жизнь начинается в одном вместилище, – думает Энджи. – В матке. А заканчивается в другом. В ящике».

Неужели ей действительно придется оставить его в этом темном вместилище одного? Бросить его?

Ее желудок восстает против курящегося у алтаря приторного фимиама, и она вдыхает ртом и выдыхает носом, чтобы унять тошноту. В детстве она думала, что этот запах и есть Бог, но сегодня Бога, видимо, нет, иначе всего этого бы не было. Разве что – и при этой мысли сердце делает кульбит – все это ошибка, розыгрыш. Энджи оглядывается в ожидании знака. Знака от Бога, в которого верит ее мать, а она сама не верит. А еще лучше – не знака, а послания от сына. «Мама, я здесь». И теперь она слушает, но не отца Лопеса, а прислушивается, не раздастся ли голос Нико, который выделяет интонацией слова «я здесь», как в детстве, когда они играли в прятки, а она не могла его найти. Он выпрыгивал из своего укрытия (чаще всего им служила плетеная корзина с крышкой), и в глазах у него сверкали смешинки. «Я тебя обхитрил! Попалась!» Четырехлетними пухлыми ручками он хватал ее щеки и растягивал в улыбке. Она помнит, какие мягкие у него были пальчики, которые, если он лазил в банку с медом в кладовой, липли к ее коже.

И теперь она ждет, затаив дыхание. Она надеется.

Но ничего не происходит. Нико здесь нет. Нико нет нигде.