Покаяние: читать начало книги онлайн

Единственный звук в церкви – это чуть гнусавый голос отца Лопеса, который читает Отче наш и Аве Мария.

Бога здесь нет. И там тоже. Бога нет нигде.

Безрадостный истерический смех, который она едва сдерживает, угрожает вскипеть и выплеснуться наружу. Доктор Сьюз распевает свои рифмы[2] во время отпевания ее сына. Ни там, ни здесь, нигде.

В голове вертятся вопросы. До этого мгновения Энджи винила в случившемся главным образом Дэвида, ведь пистолет его, но теперь принимается за себя. А что сделала она, что она за мать, раз позволила такому случиться? Как так вышло, что она – мать тех детей, о которых пишут в интернете? Может, те тролли, что обвиняют во всем ее, правы. Может, она плохая мать. Может, это она виновата.

Она замечает на платье катышек и отрывает его, затем подцепляет вылезшую из шва нитку, дергает и тянет, пока та не вытаскивается до конца. Принимается за другую нитку, но Дэвид подталкивает ее локтем и качает головой, будто она ребенок, который хулиганит во время мессы. Ее охватывает отчаянное непреодолимое желание вытащить из платья все нитки, а потом вшить обратно, так, как Ливия штопала бы острой иглой порванную рубашку.

Мелькает мысль, что лучше бы она сейчас хоронила мать, тогда, по крайней мере, жизнь шла бы своим чередом, как полагается. При этой мысли Энджи сильно бьет себя по лицу, рука поднимается как будто по собственной воле и ударяет ее по скуле, боль пропитывает кожу будто дождь: то же самое, должно быть, чувствовала ее мать, когда умерла Диана, но только Ливия наверняка предпочла бы, чтобы это Энджи умерла, виня ее так же, как Энджи винит Нору. Когда ладонь Энджи с громким шлепком соприкасается с ее щекой, на нее оборачиваются пораженные родители Дэвида, и он отводит ее руку от лица и сжимает.

Как ей осознать смерть Нико, смерть своего ребенка?

По щеке разливается жар – от жестокости, от физической боли, – и Энджи радуется, потому что это она хотя бы понимает, а потом увидит на щеке оставшийся от ладони след: контуры пальцев, похожие на кружево из кровоподтеков.

После похорон они расходятся из церкви в разные стороны: Энджи едет к Ливии, а Дэвид – к Норе. На пустой парковке он стоит, взявшись одной рукой за дверцу своего черного пикапа, а Энджи дрожит возле своего минивэна, и он выжидающе смотрит на нее.

– Тебе бы Нору навестить, а не мать, – говорит он. Голос у него напряженный, то ли от усилия, которого потребовали эти слова, то ли оттого, что он сдерживается, чтобы не сказать других слов. Он не брился уже несколько дней, и щетина кирпичного цвета только подчеркивает его осунувшийся вид, подобно красным сережкам на бледном тополе в конце зимы.

– Не могу, – отвечает Энджи. До дома престарелых в Уэринге ехать час, до Римрок-Джанкшен, где сидит Нора, – три, но она решает ехать к Ливии, а не к Норе, не поэтому. Она до сих пор не виделась с дочерью, потому что не знает, что сказать, как вести себя с ней. Она боится, что не удержит злость, позволит ей пронестись по страданиям Норы, оттоптаться на ее вине и печали, которые она отчетливо видит на заседаниях суда, – и умом все понимает, но просто не может посочувствовать дочери. Застрелив Нико, Нора отняла не только его жизнь. Кто знает, сколько ему оставалось – пять лет, восемь или десять, – но всем всегда хочется больше времени. Вот что отняла у него Нора. Время.

– Я пока не готова, – добавляет Энджи бесцветно. Она не знает, будет ли готова когда-нибудь. Увидеть Нору, посмотреть в те же глаза, которые смотрели на мушку пистолета перед тем, как Нора навела его на Нико, которые, должно быть, наблюдали, как Дэвид вынимает этот пистолет из кобуры и кладет в сейф, и подмечали код, чтобы потом и Нора могла его открыть, – она должна будет взглянуть в эти глаза и простить их, это лицо, этого ребенка. Мать должна любить свою дочь, но Энджи до дрожи злится на Нору и не знает, сможет ли сдержать эту ярость при личной встрече. Ярость, которая может окраситься ненавистью.

На лице у Дэвида, кажется, мелькает боль, и ей хотелось бы потянуться и обнять его или чтобы он потянулся к ней и обнял, но ни один из них не делает шага навстречу другому.

– Из вас двоих ты взрослая, – говорит он. – Ты должна быть готова. Ты должна поддержать дочь.

– Жертва не она, – говорит Энджи. – Никто не обязан ее поддерживать.

Это звучит жестоко, она и сама это слышит, но бросить Дэвиду в лицо часть своей боли приятно. Она забирается в минивэн и осторожно задвигает дверь, кладя на время конец разговору, который они заводили уже трижды. Кто-то действительно должен поддержать Нору, но Энджи будто запуталась в абсурдном парадоксе: как ей продолжать любить Нору, не предав при этом Нико? Она, не глядя больше на Дэвида, уезжает.

Может, это и правда; может, она действительно плохая мать и всегда такой была. Дэвид навещает Нору при каждой возможности, ездит по три часа туда и обратно и не жалуется. Возит ей вещи, не только одежду, но и сладости, чипсы, мягкие игрушки, хотя ему не разрешают ничего ей передавать, как бы он ни упрашивал, и он может только купить ей что-нибудь из торговых автоматов. Нора так и не заговорила, но Дэвид рассказывает ей о сериалах или о том, что видел в лесах на работе. А о чем будет рассказывать Энджи? Ей что, сказать: «Привет, Нора, ты наказана за то, что застрелила брата»? Или, к примеру: «Привет, Нора, мы только с похорон твоего брата, которого ты убила, отличное было отпевание»? Или сказать правду: «Я никогда тебя не прощу». То, что руководства по родительству не существует, Энджи уже знает – это стало ясно, когда она, узнав, что умственные способности ее сына со временем станут еще хуже, чем у пожилой женщины с болезнью Альцгеймера, поняла, что ей придется ухаживать за сыном так же, как она сейчас ухаживает за матерью, но для таких случаев руководства уж точно нет. А если бы и было, то Энджи, очевидно, нарушила все его предписания. В противном случае Нора бы не совершила того, что совершила. Это она, Энджи, каким-то образом спровоцировала превращение Норы в чудовище. Может, она сама и есть чудовище.

Проще навестить Ливию. Если Энджи сделает или скажет что-то не то, мать все забудет прежде, чем Энджи уедет.

Дорога змеей ползет по долине и выползает из каньона, затем идет вверх, к Уэрингу в округе Меса. Скрученные сосны и ели уступают место тополям, затем – жестким кустарникам, и Энджи прибавляет громкость радио и сосредоточивается на пейзажах. Со временем осенняя рыжина потускнеет и листья пожухнут и упадут на землю, чтобы потом скрыться под белым одеялом, но сейчас тополя все еще покрыты листвой, а ягоды черемухи все еще бордового цвета. Минивэн плохо справляется с поворотами, и Энджи легко может оказаться в реке Сан-Морено, но подается вперед и не отпускает педаль газа. Громкая музыка заглушает гневный голос в ее голове, и она подпевает, выкрикивая слова и не заботясь, слышит ли ее кто-нибудь, потому что громкость такая, что ей не слышно и собственного голоса.

На ресепшен Энджи не встречается глазами с администратором, будто они с ней не знакомы, будто эти несколько лет она не отмечалась у нее всякий раз перед посещением. Энджи знает о ее жизни все, что только можно. Но и администратор в курсе того, что происходит в жизни Энджи, вот в чем проблема. Эта администратор приятная, и ее доброе сочувствие ранило бы Энджи больше, чем жестокость троллей в интернете. Она идет прямиком в комнату матери.

– Привет, мама, – говорит она как можно жизнерадостнее. – Я пришла.

Ливия сидит на диване и сжимает в руках четки, ее тело тонет в плюшевых подушках. Ее лицо, как обычно, проясняется при виде посетителя, она хлопает в ладоши, и четки падают на пол. За последние годы ее память затуманилась, злость и скорбь, захватившие ее после смерти Дианы, ослабили хватку, и она смягчилась и стала больше походить на мать из ранних детских воспоминаний Энджи. Жаль, что отец не застал эту перемену, ведь свои последние годы он провел с озлобленной и жесткой женой. Однажды Энджи пожаловалась Роберто, устав от того, как стоически Ливия держится, пока он умирает от рака, и он вздохнул и прошептал: «Тяжелую жизнь не прожить с легким характером. В той маленькой итальянской деревушке у нее была своя жизнь, свое прошлое, и ты об этом ничего не знаешь и не поймешь». А потом он отвернулся и уснул.

Энджи опускается на диван рядом с Ливией и вкладывает четки ей в руки. Альцгеймеру не удалось вытравить из ее памяти Отче наш и Аве Мария, пусть Ливия и понятия не имеет, зачем их читает. Деревянные бусины и крест затерты до шелковистой гладкости. Она перенизывала их по крайней мере пять раз, хотя порой в ее нынешней версии событий это количество увеличивается.

Руки Ливии похожи на птичьи лапки, кожа на них как бархат – погладь против ворса и повредишь, – и Энджи берет с прикроватной тумбочки мятный лосьон и втирает в ее ладони. Живот скручивает от боли, в горле стоят слезы. Больше всего на свете Энджи хочется, чтобы мать ее утешила, укутала в объятие так, как это делал Роберто, когда она была маленькой. Ливия никогда не была ласковой матерью, а смерть Дианы высосала из нее все крохи нежности, но сейчас Энджи согласилась бы на любую толику своей прежней матери, потому что она хотя бы понимает, что такое потерять ребенка.

Только перебравшись сюда, Ливия время от времени бывала самой собой, но Альцгеймер прогрессировал, и периоды ясности рассудка прекратились. Энджи приходится искать темы разговоров не в настоящем, а в прошлом, ведь теперь Ливия обитает только там. Утратив связь с настоящим, она утратила и нежелание рассказывать о своей жизни. Воспоминания сорока-, пятидесяти-, шестидесятилетней давности показались на поверхности, как варежки из-под растаявшего сугроба. Энджи подолгу беседовала с Ливией о том, как та приехала в Америку, чтобы выйти за Роберто, о ее оставшихся в Калабрии сестрах и братьях и о тете чуть старше самой Ливии, которая вырастила их, иногда отказываясь от еды, чтобы младшим было что поесть. Рассказы Ливии иногда видоизменялись, они были пластичны и подчинялись только лишь прихотям ее спутанных нейронов, но персонажи оставались неизменными, и Энджи спрашивает себя, не потому ли Ливия смягчилась и стала такой матерью, которую ей хочется запомнить, что беспрестанно пишет и переписывает историю своей жизни.

– Хочешь пойти на улицу посмотреть на тополя? Листья еще желтые.

– Я и отсюда вижу, – говорит Ливия.

Энджи поднимает мать, поддерживая практически весь ее вес одной рукой, и пересаживает в кресло-коляску. Мать похудела, помогать ей теперь легче, чем раньше, Энджи усаживает ее в кресло подкатывает к окну. Иногда Энджи кажется, что мать только и делает, что сидит и наблюдает за тем, что происходит во внешнем реальном мире, отделенная от него таким тонким слоем стекла, что могла бы разбить его ударом кулака, если бы у нее только были силы. Сегодня, однако, это стекло дает желанную передышку: это гигантский экран, позволяющий – без всякой необходимости делать что-либо – созерцать, как опадают на землю листья.

– Смотри! – говорит Ливия. – Там… Там тот зверек в маске. Вон! Видишь?

– Да, мамочка. Это енот. Кажется, он не понимает, какое сейчас время суток, они ведь обычно выходят по ночам, – мягко говорит Энджи, как обычно стараясь не обращаться к Ливии как к ребенку, который не понимает, что ему говорят, хотя иногда так и происходит. – Он, наверное, хочет наесться перед зимой, как медведи.

[2] Имеется в виду знаменитое стихотворение американского детского писателя и мультипликатора Доктора Сьюза «Зеленые яйца с ветчиной» (Green Eggs and Ham), состоящее всего из пятидесяти повторяющихся слов, среди которых – «здесь», «там», «нигде».