Город, где засел Амир.
Я попытался представить, что нас там ждёт. Кан рассказывал — дворец, укреплённый, с охраной, с менталистами. Сам Амир — высокоуровневый игрок с непонятным классом (не исключено, что и он менталист, ведь с Хусни он точно что-то сделал). Армия, подчинённые, шпионы по всем окрестным закоулкам.
— О чём задумался?
Я обернулся. Петрович, привязанный ремнями к пассажирскому сиденью, опасно наклонился, завернув голову, чтобы видеть меня. Он с трудом удерживался на сиденье, чтобы не свалиться, но, кажется, его это не смущало.
— О том, как нам убить Амира.
— И как успехи?
— Пока никак.
Петрович хмыкнул и покряхтел, словно обдумывая что-то.
Я посмотрел на него. Лицо у товарища было осунувшееся, под глазами залегли тёмные круги. Ночь он почти не спал — я слышал, как ворочается на носилках, как шипит сквозь зубы, когда боль от регенерации становится слишком сильной.
— Держишься?
— А куда деваться, — Петрович пожал плечами. — Держусь. Ноги отращивать — это вам не хухры-мухры. Таха говорит, процесс пошёл. Чувствую, да. Чешется всё, аж выть хочется.
— Потерпи.
— А то! — он усмехнулся. — Я вообще терпеливый.
Мы помолчали. Вездеход подпрыгивал на кочках, и Петрович каждый раз морщился, когда культи ударялись о выступающий край передней панели.
— Слушай, Матвей, — заговорил он снова. — А ты уверен, что нам надо в Буале? Может, обойти? Есть же другие осколки, другие пути.
— Есть, — согласился я. — Но Тахин отец там, если жив. И Амир, который нас не оставит в покое. Он отправил два отряда. Пошлёт и третий, и четвёртый. Ты же видел, что они сделали с лагерем Майка. Думаешь, это единственный случай?
— А ты решил местным спасителем заделаться?
— Не передёргивай. Никакой я не спаситель, но… я не люблю, когда так жестят. Уроды, решившие, что сила позволяет им действовать безнаказанно, должны страдать.
— Ты же понимаешь, что в их головах это лишь укрепит мнение о своей правоте?
— Не в чем будет укреплять мнение.
— Суров! — хмыкнул Петрович. — Думаешь, Амир настолько упёртый?
— Думаю, он хочет контролировать все терминалы. Майк ему помешал. Мы помешали. В других осколках тоже мешают. Теперь мы все — цель.
Петрович задумался.
— А если мы его убьём? Что тогда? Уверен, что никто другой не займёт его место?
— Может быть займёт, а может, и нет. Зато, — я посмотрел вдаль, на горизонт, где небо упиралось в стену осколка, сливаясь с ним в мутной дымке, — зато одним ублюдком будет меньше. И больше шансов у таких, как Майк, построить что-то нормальное.
— Идеалист, — усмехнулся Петрович.
— Реалист.
— Разницу понимаешь?
— Понимаю. Идеалист верит, что люди изменятся. Реалист знает, что не изменятся, но всё равно пытается.
Петрович хохотнул и отсалютовал мне единственной рукой.