Белая карета: читать начало книги онлайн

– Что ты городишь, мой добрый Nicolas, что ты городишь? Нет, уж лучше я в Женеву, тем более что я там никогда не была.

– Ну почему же ему всегда так везет? – сказал я, собираясь пошутить.

Она не ответила и стала перебирать гроздь лиловой сирени – я догадался и тоже стал помогать ей искать с пятью лепестками на счастье в свете фар, но то ли он был слишком ярок, то ли там вообще не было таких.

– Ну нет так нет, – сказала она. – Значит, и не надо. Будем сами ковать свое счастье, первый раз, что ли, я же Бахтияровна… Ой, стой, кажется, нашла!.. Держи, это тебе, ты должен ее разжевать и съесть. Ты еще будешь счастливым, но не я тебе для этого нужна.

Она сунула мне звездочку, и я стал ее послушно жевать для чего-то.

– И не гляди ты на меня так, – сказала она в темноте, потому что фары, поработав отведенное им время, погасли, а я на нее и не смотрел. – Это же все равно что выкурить Gitanes, раз уж тебе так повезло и у тебя есть доступ в этот волшебный магазин. Кстати, дай мне одну и прикурить…

Зажигалка осветила ее лицо с картинки, упорно глядевшее куда-то в сторону. В том же направлении она выпустила и дым вместе с последними словами:

– Это же не то же самое, что с Хи или было бы с тобой, неужели ты не понимаешь?

Я дожевал сирень, мы сели в машину, и я отвез ее к «Аэропорту», там она вышла и скрылась в подъезде, а я еще подождал. Не знаю, что она объясняла Анри по поводу блузки – по окнам было не угадать. Криков на французском оттуда, во всяком случае, я не слышал.

Тайная надежда летела со мной рейсом Москва – Тунис в конце июня 2014 года: я буду писать. Я еще не знал, как за это взяться, но мысль, что надо вывалить на бумагу «это все» и от этого освободиться, казалась простой и спасительной – я уже рисовал в воображении стол у окна с видом на море, экран ноутбука, а не то лист бумаги, колеблемый бризом, – на большее моего воображения пока не хватало, а внизу плыли облака, и в их разрывах было уже видно бескрайнее темно-синее море.

В юности я этим баловался, и дед даже называл мои рассказы «многообещающими», но не спешил показывать их в журналах, где у него была масса друзей. Он был безжалостен к себе и от меня тоже требовал сразу совершенства – в том ремесле, которым владел сам. Сейчас, когда уважение к профессии остается последней соломинкой, я понимаю высокий смысл его требований. Но лет тридцать назад оставаться многообещающим мне было неинтересно, и я занялся переводами – неплохо зарабатывал, и это примирило меня с тем обидным фактом, что Бог не поделился со мной в достаточной мере своей способностью к созданию миров, зато я могу сделать так, чтобы люди лучше понимали друг друга.

Переводя, ты думаешь только о словах, а о смыслах за тебя уже подумал кто-то другой. В том, что мне приходилось переводить в Тунисе, смысла было мало, но я легко освоил их словарь и даже поправил там кое-что, что вызывало недоразумения. Но это занимало меня неделю, а потом изобилующие повторами договоры, в которых менялись лишь названия и цифры, и их переговоры об одном и том же сделали мои дни неотличимыми друг от друга. Впрочем, мной были довольны: молодой переводчик, которого я сменил, был, как видно, такой же, как все здесь: подтянутые, но все на одно лицо, они всегда делали все как надо, но выходило всякий раз почему-то довольно неинтересно.

От предшественника мне достался служебный «ситроен» с георгиевской ленточкой на зеркальце заднего вида – такие тут были у всех и чуть ли не всюду – наверное, кто-то их привез целый чемодан. Я свою сразу снял, но выбросить было тоже неловко – я сунул ее в бардачок. То немногое лишнее, что они себе позволяли, кроме разговоров о футболе и дайвинге, был восторг по поводу присоединения Крыма – это был каждодневный ритуал, а когда дело касалось Донбасса, все опасливо замолкали. Я тоже помалкивал, иногда ловя на себе косые взгляды, – никто меня, впрочем, и не пытал ни о чем, все и так было ясно: я был здесь не в меньшинстве, как дома, а один и пил по вечерам один, все реже добираясь до бара в отеле на берегу, а чаще запершись у себя.

Начальство («руководство», как здесь было принято выражаться) жило на вилле, где был наш офис, а мне дали студию в обычном городском доме, и единственное, что там было хорошего, это кондиционер. Окна на третьем этаже выходили на улицу – грязную, как во всех похожих друг на друга арабских городах; шум машин и гомон покупателей в лавчонке напротив проникали сквозь стекла и закрытые жалюзи, и помогал только виски, если принимать его в достаточных количествах.

Стояла сухая, удушливая, обычная для этих мест жара. Я бывал в этих краях и прежде – помнил малахитовое море, распахнутое, как широкоэкранное кино, ярко-голубые ставни ослепительно белых домов, глянцевую зелень и яркие пятна цветов, но теперь всего этого как будто и не было: все казалось серым. Я пил в затемненной комнате, закрывал глаза и видел черные, голые деревья больничного сада и сквозь летящий снег окна – только они и имели цвет: синий, завораживающий, мертвый и оживляющий одновременно.

Плеснув себе в стакан и кинув в него кубик льда, я пытался что-то писать – выходило бессвязное: сирень, запах тушеной капусты, темно-красный сосок, плешь Хи, бесцветные глаза Голубя, – а свет так и оставался там, куда я не мог вернуться. Я относил это на счет того, что окна студии выходили не на море, а куда-то на чужбину – в действительности же я утратил способность смеяться над собой, без чего, конечно, сложно написать хоть что-то, заслуживающее чтения всерьез. Перечитывая это на трезвую голову, я приходил утром в еще большее отчаянье и стал жалеть себя, а с этим легче всего спиться.

К тому все и шло: однажды утром я не смог заставить себя поехать в офис. Я позвонил и сказал, что, если бы в тот день были переговоры, я бы приехал, но так как их нет, а надо только переводить документы, то нельзя ли прислать их мне домой по мейлу? Нет, нельзя, коммерческая тайна, день бумаги потерпят, но если я заболел, то сейчас ко мне приедет доктор. Врач в компании был свой, он был старше, чем остальные, и не выглядел как робот, – однажды мы обедали с ним у нас в столовой и перебросились парой слов. Доктор поможет, как же это мне самому раньше не пришло в голову? Я сказал, что приеду к нему сам, на это у меня сил хватит.

На чистейшем белом халате у него была повязана георгиевская ленточка. Он, видимо, успел заметить мой взгляд – в его собственном мелькнула усмешка. Кабинет был совсем не такой, как в больнице, а скорее как в пионерлагере, где и так все здоровы и максимум, что случается, это надо помазать коленку йодом (терпи, будет щипать) – не хватало только стойки с планкой и делениями для измерения роста.

– На что жалуетесь? – спросил доктор, протягивая мне градусник.

– Вялость, – неопределенно сказал я, пихая градусник под мышку. – Вечером еще туда-сюда, а утром совсем скверно.

– Акклиматизация… Вы, наверное, плохо переносите жару?

– Нет, раньше не замечал.

– Раньше-то мы все были бодрее, – сказал он так же неопределенно. – Вам сколько?

– Полных? Сорок девять.

– А мне уже пятьдесят, однако. Давайте-ка давление померим. Градусник не выроньте, он там еще не пищит?

Прибор затарахтел, накачивая воздух в манжете, а я стал смотреть в окно, напротив которого цвел красными цветами роскошный глянцевый куст.

– Сто сорок на девяносто… Чуть многовато. У вас обычно какое?

– Даже не знаю, я обычно не меряю.

– Так-так… А ленточку-то вы зачем сняли?

– Какую? – Я не сразу догадался, так как глядел на цветы.