Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. На графиках 2 и 3 используются двухбуквенные коды стран мира, принятые Международной организацией по стандартизации (ISO 3166-1 alpha-2).

Графики дают четкий ответ на этот вопрос: решающую роль сыграло правление коммунистов. Что касается бюджетно-налоговой способности (см. график 2), мы видим, что экономики стран СЭВ, как правило, отличались более высоким уровнем налоговых поступлений (в среднем 49 %). На первый взгляд, в этом нет ничего исключительного, потому что подгруппа государств с рыночной экономикой в Северо-Западной Европе (Австрия, Бельгия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Финляндия, Франция и Швеция) показывает примерно такой же уровень налоговых поступлений – впрочем, многие другие страны ОЭСР находятся ниже на графике. Однако этот показатель демонстрирует, что высокая доля налоговых поступлений группы стран СЭВ была исключительной, если принимать во внимание их уровень дохода. Страны СЭВ были относительно бедными с точки зрения реального ВВП (6–8 тысяч международных долларов на душу населения). Подгруппа стран с рыночной экономикой и столь же высокой бюджетно-налоговой способностью была гораздо богаче (12–16 тысяч международных долларов на душу населения). Другими словами, страны, находившиеся под властью коммунистов, обладали такой же бюджетно-налоговой способностью, как и страны с рыночной экономикой, превышавшие их богатством примерно вдвое.

График 3. В экономиках коммунистических стран около 1980 года доля государственной собственности была более высокой, вне зависимости от их уровня экономического развития

Примечание: см. Приложение к этой главе и табл. 2а.1. Выражаю благодарность Бранко Милановичу за рекомендацию источников и обсуждение возможности сравнить различные страны и различные системы национальных счетов.

Кроме того, этот график позволяет нам сравнить бюджетно-налоговую способность группы стран СЭВ и стран ОЭСР, имевших на тот момент примерно такой же уровень дохода, – Испании и Португалии. Доля налоговых поступлений в группе стран СЭВ была выше примерно на 20 % ВВП – огромное преимущество.

Контраст между странами СЭВ и странами ОЭСР еще более очевиден на графике 3 (здесь добавлен Китай, не бывший членом СЭВ). Здесь мерой является доля государственных или общественных корпораций в экономической деятельности в 1980 году или около того. Эта мера показывает масштаб и разнообразие деятельности правительства, выходящей за рамки функций государственного управления, которыми занимаются почти все государства, – обороны, охраны порядка, образования и прочих. Различия огромны, пересечений между группами нет. В среднем по группе стран СЭВ доля государственной собственности составляет 92 % национального дохода, а в Китае – почти 80 %. Средний показатель по группе стран ОЭСР составляет около 9 %. Эту разницу невозможно объяснить относительным уровнем дохода, поскольку, если бы высокий уровень развития статистически коррелировал с высоким уровнем государственной мощности, все было бы наоборот.

До сих пор, рассуждая о мощности государства в коммунистических странах, мы использовали статические данные, зафиксированные в конкретный момент времени. Но время само по себе является измерением мощности государства. Коммунистические государства не только обладали исключительными возможностями, они оставались жизнеспособными дольше, чем другие виды авторитарных режимов и некоторые демократии.

Если сравнивать их с устоявшимися либеральными демократиями Северо-Западной Европы или Северной Америки, коммунистические государства могут показаться хрупкими и недолговечными. Но, возможно, надо использовать другое мерило. Двадцать лет назад политолог Барбара Геддес написала:

По крайней мере с 1950-х годов многочисленные аналитики, изучавшие коммунистические режимы, подчеркивали присущие им функциональные нарушения и противоречия. Когда эти режимы наконец рухнули, эти функциональные нарушения назывались в качестве причины крушения. Но эти политические системы просуществовали сорок лет в Восточной Европе и семьдесят лет в Советском Союзе[113].

Ни одно из уцелевших коммунистических государств с тех пор не потерпело крах. В наши дни в их число входят Северная Корея (основанная в 1948 году), Китай (1949), Вьетнам (1955), Куба (1959) и Лаос (1975). В 2022 году Северная Корея прошла 74-летнюю отметку, которую не сумела миновать советская власть в России, а в 2023 году эту границу преодолел и Китай.

Многочисленные наборы данных наглядно показывают, что однопартийные диктатуры являются особенно долговечными формами авторитарного правления, а среди них первое место занимают коммунистические государства[114]. Считается, что однопартийные режимы живут дольше, чем другие (например, военные и персональные диктатуры), потому что находят способы институционализировать распределение ренты, карьерный рост и наследование, не позволяя внутриэлитным спорам перерастать в прямые столкновения[115]. В то же время не все однопартийные режимы одинаковы. Самые долговечные из них – «революционные автократии», которые берут свое начало в гражданских и внешних войнах. Как пишет политолог Жан Лашапель с соавторами:

Попытки революционных элит радикально изменить существующий социальный и геополитический порядок вызывают активное внутреннее и международное сопротивление, нередко выливающееся в гражданскую или внешнюю войну. Эти военные конфликты представляют собой экзистенциальную угрозу для новых революционных режимов, а в некоторых случаях, как, например, в Афганистане и Камбодже, уничтожают их. Но там, где режим выживает, военный конфликт оставляет ему важное наследство из четырех элементов: (1) сплоченную правящую элиту, (2) лояльных военных, (3) мощный аппарат принуждения и (4) уничтожение конкурирующих организаций и альтернативных центров власти в обществе. Это наследство помогает вакцинировать революционный режим от дезертирства элиты, военных переворотов и массовых протестов – трех основных источников крушения авторитаризма[116].

Долговечность режима имеет значение. Это не просто знак политической жизнеспособности. Это еще и необходимая предпосылка экономической модернизации. Чем дольше режим может продержаться, не разрушаясь и не сползая в насилие, тем дольше период, в течение которого государственное хозяйство может развиваться без сбоев. Коммунистические страны смогли провести индустриализацию своей экономики и модернизацию армии не только потому, что это было приоритетом, но и потому, что они смогли подавить политический конфликт на десятилетия, дав своей политике время сработать.

Правители этих стран были настроены править бесконечно долго, наращивая при этом экономическую и военную мощь. Возможно, все это закончится завтра. Название книги Алексея Юрчака о «последнем советском поколении» – предостережение, которое коммунистическим правителям посылает сама история: «Это было навсегда, пока не кончилось»[117]. Но пока что для некоторых из них завтрашний день откладывается.

Подведем итог: коммунистические государства, находившиеся под стабильным авторитарным управлением, были самыми грозными Левиафанами последних 100 лет, а возможно, и всех времен. Они возникли в результате государственного строительства «сверху вниз», осуществлявшегося на фоне разрухи межгосударственных и гражданских войн. Они мобилизовали экономику вопреки всем общепринятым экономическим принципам – без верховенства закона, без защиты частной собственности и частных контрактов, без поощрения рыночной конкуренции. Долговечность коммунистических режимов и тот факт, что некоторые из них сохранились по сей день, показывают всему миру, что планы коммунистов относительно экономической и военной модернизации остаются обоснованными. Если в некоторых местах и в некоторые моменты времени экономические результаты были плачевными, то в других – поразительными. Глобальное влияние китайской промышленности, экспорта и военной мощи – лишь позднейший тому пример.

Несмотря на возможности и устойчивость, продемонстрированные коммунистическими государствами, в научных трудах после окончания холодной войны наблюдается тенденция преуменьшать значение коммунистического опыта государственного строительства. Это пренебрежение заметно по выбору регионов и периодов, из которых черпают данные многочисленные исследования государственной мощности. Тем не менее коммунистический опыт показывает, что государственное строительство «сверху вниз» гораздо более эффективно и устойчиво, чем это принято считать.

Более того, может быть, однажды коммунизму и придет конец, но пока он еще не закончился. Успеет ли Китай стать первой коммунистической страной в клубе богатых стран? Читатель может отнестись к этому с оптимизмом или скептицизмом. Но на данный момент утвердительного ответа не существует – только время покажет. Между тем более глубокое понимание сильных и слабых сторон государственной мощности при власти коммунистов дает нам возможность хотя бы подступиться к возможному ответу на этот вопрос.

Баланс секретности и государственной мощности

Государства, находившиеся под управлением коммунистов, развили исключительные государственные возможности. Но насколько удобными для применения были те возможности, которыми они планировали воспользоваться? Чтобы понять, почему сразу встает этот вопрос, можно подумать об интернете. Интернет наделяет нас такими возможностями, как немедленный доступ к всемирной информации и мировой торговле, который изумил бы гостя из 1970 года. Но каждый интернет-пользователь помнит, как досадно, когда доступ к аккаунту оказывается закрыт из-за забытого или перепутанного пароля. Иногда интернет оказывается не очень удобным для использования.

Черта интернет-торговли – баланс безопасности и удобства пользования. Как пишет специалист:

Мой коллега любил язвить: «Что, доступ закрыт? Отлично, меры безопасности работают». Это означает, что администрирование мер безопасности фундаментально противоречит администрированию сети – по факту, их цели противоречат друг другу… В сущности, имеется баланс безопасности и удобства. Самая безопасная система – та, что отключена и спрятана в сейфе[118].

Как работает баланс безопасности и удобства пользования? Когда уровень безопасности на интернет-сайте невелик, а планка занижена, появляются хищники и начинают пожирать тех, кто недостаточно осторожен. Доверие пользователей стремительно падает. Введение пароля – однозначно шаг вперед. Оно повышает мое доверие к интернету и увеличивает готовность им пользоваться. Вскоре пароль есть у всех законных владельцев аккаунтов. Начинается гонка вооружений. Воры учатся взламывать пароли и красть личные данные. Повышение сложности паролей, появление дополнительных вопросов и многофакторная аутентификация усложняют задачу злоумышленников по взлому защиты моего аккаунта и краже моих учетных данных. Но эти меры предосторожности усложняют работу не только преступникам. Ничего противозаконного в моих действиях нет – но и мне самому становится сложнее подтвердить свою личность. Такова плата за повышение безопасности моих активов: они становятся менее удобными для использования.

Это и есть баланс безопасности/удобства. Слишком мало безопасности – и система разорена ворами. Повышение уровня безопасности кажется хорошей мыслью, но система становится более сложной в использовании. Слишком много безопасности – и воры заблокированы, но и честным людям невозможно пользоваться системой. Где-то существует нужный уровень безопасности – но где?

Судя по всему, государственная секретность оказывает такое же воздействие на мощность государства. На низких уровнях секретность продуктивна: она отсекает оппортунистов и смутьянов, что позволяет повысить уровень эффективности. Однако на определенном этапе издержки секретности возрастают настолько, что мощность государства начинает снижаться. На этом этапе возникает баланс секретности и государственной мощности – необходимость выбирать между первым и вторым.

Что именно приводит к возникновению подобного баланса? Налицо три фактора. Во-первых, по мере нарастания секретности правительство вынуждено выделять все больше ресурсов на поддержание «режима секретности» и управление им. Эти ресурсы приходится переводить с других направлений, что становится все большим бременем для государства.

Второй фактор, который вступает в игру по мере роста секретности, не менее важен, но более замысловат: речь о переплетении различных функций. Секретность позволяет выполнять одни функции и отключает возможность выполнения других – и первое переплетено со вторым настолько плотно, что не поддается разъединению. Примером будет переплетение работы над ошибками с управлением авторитетом (или репутацией). Допустим, какая-то стратегия привела к дурным последствиям: чрезмерная быстрота советской индустриализации конца 1920-х – начала 1930-х годов стала непосредственной причиной голода, погубившего миллионы людей. Чтобы поддержать авторитет партии и ее вождей, сведения о голоде были строго засекречены. Из-за этого частные лица и большинство чиновников были лишены информации, которая могла бы помочь предотвратить повторение этой катастрофы. Таким образом, обеспечивая сохранение авторитета, секретность одновременно препятствовала работе над ошибками.

Экономисты Георгий Егоров, Сергей Гуриев[119] и Константин Сонин[120] приводят свидетельства, подтверждающие наличие подобного переплетения: используя данные за период с 1995 по 2007 год и принимая во внимание уровень доходов, показатели развития демократии и природные ресурсы, они демонстрируют, что качество бюрократической работы в более чем 130 странах безусловно и существенно повышается в зависимости от степени свободы СМИ[121]. Проблема авторитарного правителя заключается в том, что свобода СМИ открывает канал, позволяющий улучшить планирование и реализацию политики, но этот же канал может облегчить распространение критики и координацию действий противников.

Другой пример – переплетение сокрытия (от внешнего противника) с возможностью сотрудничества (внутри страны между управленцами, отвечающими за государственные дела). Предположим, местоположение секретного объекта зашифровано, а ключ хранится в тайне. Посторонние, у которых нет ключа, уже не могут найти объект на карте. Но и свои люди – скажем, управленцы, имеющие вполне легитимные дела, связанные с секретным объектом, – не могут найти, если у них нет ключа. В этом реальном примере (который будет показан в главе 4) секретность сработала как выключатель, одновременно включивший сокрытие и выключивший возможность сотрудничества.

[113] Geddes B. Paradigms and Sand Castles: Theory Building and Research Design in Comparative Politics. Ann Arbor: University of Michigan Press, 2003. Р. 3.

[114] Geddes B. What Do We Know about Democratization after Twenty Years? // Annual Review of Political Science. 1999. № 2. P. 115–144 (на основании базы данных по 161 авторитарному режиму с 1946 по 1998 год); Frantz E. Authoritarianism. Р. 217 (на основании расширенной базы данных по 280 авторитарным режимам с 1946 по 2010 год, описанной в: Geddes B., Wright J., Frantz E. Autocratic Breakdown and Regime Transitions: A New Data Set // Perspectives on Politics. 2014. Vol. 12. № 2. P. 313–331. См. также: Dimitrov M. K. Understanding Communist Collapse and Resilience // Why Communism Did Not Collapse: Understanding Authoritarian Regime Resilience in Asia and Europe / Ed. M. K. Dimitrov. Cambridge: Cambridge University Press, 2013. P. 5 (на основании базы данных «39 некоммунистических однопартийных режимов…, 20 недемократических монархий и 15 коммунистических режимов»).

[115] Levitsky S., Way L. A. Durable Authoritarianism // The Oxford Handbook of Historical Institutionalism / Ed. by O. Fioretos, T. G. Falleti, A. Sheingate. Oxford: Oxford University Press, 2016. P. 209–220.

[116] Lachapelle J., Levitsky S., Way L. A., Casey A. E. Social Revolution and Authoritarian Durability // World Politics. 2020. Vol. 72. № 4. P. 558; см. также: Smith B. Life of the Party: The Origins of Regime Breakdown and Persistence under Single-Party Rule // World Politics. 2005. Vol. 57. № 3. P. 421–451; Levitsky S., Way L. A. Durable Authoritarianism.

[117] Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. Последнее советское поколение. М.: Новое литературное обозрение, 2014.

[118] Johansson J. M. Security Management: The Fundamental Tradeoffs. Microsoft Technet Library, 5 January 2004. http://technet.microsoft.com/en-us/library/cc512573.aspx (последнее обращение: 30 июня 2025).

[119] Признан Минюстом РФ «иностранным агентом».

[120] Признан Минюстом РФ «иностранным агентом».

[121] Egorov G., Guriev S., Sonin K. Why Resource-Poor Dictators Allow Freer Media: A Theory and Evidence from Panel Data // American Political Science Review. 2009. Vol. 103. № 4. P. 660–661. В своем исследовании они использовали рейтинг свободы прессы от Freedom House* (*признана нежелательной в РФ) и рейтинги эффективности правительства и качества госрегулирования от Всемирного банка; кроме того, они использовали инструментальные переменные для проверки наличия обратной причинно-следственной связи.