Тайный Левиафан. Советский коммунизм: секретность и государственная мощность: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Время от времени внешняя проверка приводила к скандалам. Наиболее известным является дело Госплана 1949 года. Николай Вознесенский, председатель Госплана, был молодым любимцем Сталина, но весной 1949 года он утратил доверие диктатора. Расследование показало, что из Госплана пропало множество секретных и совершенно секретных документов. В докладе зловеще отмечалось, что никто до сих пор не был привлечен к ответственности, «как того требует закон»[155].

В архивах можно найти результаты и других проверок, за самые разные годы и относящиеся к разным типам организаций[156]. Как правило, они выявляют нарушения, аналогичные тем, что были обнаружены в Госплане, – недостаточно безопасное хранение и использование секретных документов и нескончаемый поток утраченных инструкций, отчетов, внутренних публикаций, фотографий, карт и пропусков. Все это могло повлечь за собой суровый выговор, но такие смертоносные последствия, как в деле Госплана, были чем-то исключительным.

Жизненный путь секретного документа заканчивался решением о его уничтожении или передаче в архив. Архивы буквально ломятся от многочисленных записей, сделанных на этом этапе. Эти записи имеют уже ставшую привычной форму, подписаны как минимум двумя ответственными лицами и перечисляют дела, отобранные для сжигания как «утратившие практическое значение» или «не имеющие никакой ценности». Некоторые из них кратки (например, «сегодня мы уничтожили столько-то дел»), а другие подробно и на многих страницах описывают каждый уничтоженный документ[157].

Принимая во внимание количество ежегодно уничтожаемых бумаг, нет ничего удивительного в том, что допускались ошибки. Отклонение от протокола было кошмаром для честных чиновников и дарило шанс нечестным. Но когда оно свершалось, уловить разницу было трудно. Когда документы пропадали, все обвиняли друг друга, а те, кто находился ближе всего к эпицентру события, утверждали, что пропавшие документы были уничтожены без всякого учета. Таким образом, они охотно признавали нарушения процедуры – ведь это было не так страшно, как утрата государственной тайны. С другой стороны, можно задаться вопросом, не давал ли процесс уничтожения возможность скрыть утрату или незаконное присвоение документов, записав их как сожженные. Раскрыть правду можно было только в том случае, если документ, числившийся уничтоженным, но на самом деле пропавший, впоследствии оказывался нетронутым. Именно так произошло в деле Госплана, когда 33 документа, числившиеся уничтоженными, обнаружились в доме одного из сотрудников секретного отдела Госплана[158].

Выбор между уничтожением и передачей в архив также определил, какие именно документы доступны современным исследователям. В общем и целом, как нам говорят, документы уничтожались, когда считалось, что они не имеют ни оперативной, ни исторической ценности. Действительно, те бывшие советские архивы, которые были открыты, полны документов, представляющих историческую ценность, включая «секретные планы, отчеты, протоколы, решения, обращения, служебную и частную переписку граждан, от высших кремлевских чиновников и до самого скромного провинциального просителя»[159]. А вот об исторической ценности того, что было сожжено, мы не имеем ни малейшего представления.

Если оценивать с точки зрения объема, каким будет соотношение бумаг, попавших в архив, и тех, что были уничтожены? В случае федеральных ведомств США доля документации, попадающей в Национальный архив, оценивается в 1–3 % (в среднем) и в 20 % в случае ФБР, исполняющего функции обеспечения внутренней безопасности, по-видимому наиболее близко соответствующие функциям КГБ[160]. В случае СССР мы не имеем ни малейшего представления о доле уничтоженных бумаг. Вполне возможно, что десятки миллионов совершенно секретных исторических документов, которые так занимали российских и западных ученых на протяжении последних 30 лет, – лишь ничтожная часть общего объема партийных и государственных документов за всю историю Советского Союза. Мы еще вернемся к этой проблеме.

Секретность как налог с оборота

Советские процедуры обращения с секретными документами, безусловно, обходились недешево. Подобно тому, как предприятие должно выделять часть своих доходов на уплату налогов в денежной форме, советские организации должны были выделять ресурсы на выполнение требований режима секретности. Воздействие этих правил на политические и экономические дела в СССР можно уподобить налогу с каждой операции. Этим налогом облагался документооборот, с помощью которого советская система вела свои дела. Его выплачивало каждое учреждение и каждое предприятие в виде работы, которую выполняли руководители, при поддержке служащих из секретных отделов, регистрируя и отслеживая каждый секретный документ на протяжении всего его жизненного пути. Рассмотрение каждого важного вопроса и вынесение решения по нему требовали обмена секретными документами, и эти документы облагались налогом на секретность каждый раз, когда переходили из рук в руки. Личная инструкция могла смениться всего один или два раза, но один-единственный указ, который рассылался из Москвы в каждый отдел министерства, в каждую область или район, мог переходить из рук в руки сотни или тысячи раз, и налог каждый раз выплачивался.

Советская секретность, рассматриваемая как налог на политические и экономические операции в СССР, обладала двумя особыми свойствами. Во-первых, это был «каскадный» налог в том смысле, что он взимался на каждом этапе жизни исходного документа и на каждом этапе жизни производных бумаг, созданных специально для того, чтобы подтвердить правительству, что налог уплачен. Во-вторых, налог на секретность не приносил никому дохода: он полностью расходовался в процессе его взимания, что влекло за собой безвозвратные потери.

Причиной каскадных свойств налога на секретность были возвратные свойства секретности в СССР. Секретность охватывала не только все исходные материальные и нематериальные объекты, бывшие секретными, но и само существование секретов, в том числе нормативные акты, защищавшие их. При рассылке секретной информации засекречивалось не только ее содержание, но и сам факт ее существования и рассылки. Это влияло на систему учета секретов, так как производные документы, созданные в результате регистрации и ревизии исходных секретных документов, также были секретными и поэтому должны были учитываться в последующих инвентаризациях и проверках, документация которых должна была храниться в секрете и, в свою очередь, подлежала учету, и так до бесконечности. В результате налог на секретность имел внутренний мультипликатор: каждый новый первоначальный секрет увеличивал общую стоимость секретности на величину, превышающую его собственную стоимость. Этот мультипликатор объясняет многое из того, что мы находим в бывших советских архивах, например описи документов, страница за страницей перечисляющие регистрационные журналы, прочие описи, акты о передаче и уничтожении документов.

Налог на секретность – простой пример того, как секретность делала советскую политическую и экономическую систему более безопасной, вместе с тем снижая ее мощность. Секретность подрывала эффективность советской машины, подобно тому как налоги с оборота и операционные издержки подрывают любую экономику, основанную на обмене.

Процедуры секретности действовали так, как действуют обременительные и разрушительные налоги, и при этом лишь в той мере, в какой бюрократы их соблюдали. Альтернативами соблюдению всех налоговых требований являются минимизация налогообложения или уклонение от налогов. Как и в мире реальных налогов, чиновники, желавшие минимизировать налог на секретность, принуждены были искать варианты, которые позволяли бы наиболее точно соответствовать требованиям режима секретности, при этом оставаясь в рамках правил. Напротив, уклонение от налога на секретность означало нарушение правил. Каково было соотношение между тремя вышеназванными вариантами?

Если говорить о соблюдении требований, то масса внутренних инвентаризаций свидетельствует о почти повсеместном соблюдении правил секретности. Во многих учреждениях, похоже, годы проходили без единого пропавшего листа. Когда кто-либо все же признавал, что один из тысячи или 10 тысяч документов исчез, это привлекало к себе внимание. О подобных редкостных нарушениях докладывали в Москву; проводилось активное расследование каждого подобного случая. Как уже было сказано выше, когда сотрудник милиции потерял личное дело своего агента и не сообщил об этом, пропажа была обнаружена в течение менее чем месяца. Если к утрате секретного материала был причастен руководитель, его преследовали за это годами. Акты инвентаризации производят сильное впечатление упорядоченной системы учета и отслеживания, где ошибки и отклонения были редкостью.

Почему правила соблюдались? Лояльные госслужащие вознаграждали себя осознанием того, что следуют общему кодексу – конспирации. Несомненно, эта психологическая награда подкреплялась ожиданием награды реальной – карьерного роста. Очевидно, что соблюдение правил не могло считаться само собой разумеющимся. Тех, кто был в первую очередь сосредоточен на работе, а не на абстрактных политических ценностях, например научных сотрудников, правила секретности могли раздражать: они тормозили рабочий процесс и затрудняли обмен информацией[161]. Кроме того, секретная работа означала бо́льшие трудности с получением разрешения на выезд за границу или общественным признанием. Несмотря на это, секретная работа приносила и личные выгоды. Она была приоритетной, поэтому сотрудники могли рассчитывать на более высокую зарплату и бо́льшие премии, лучшие условия труда, лучшее жилье, лучшее снабжение как всем необходимым для работы, так и потребительскими товарами и услугами[162]. Наконец, «культ секретности» связывал всех, кто соблюдал его, воедино, подобно церковной общине. И что бы ни влекло их к алтарю – искренняя вера, надежда на материальные блага или же солидарность с ближними – все они соблюдали одни и те же ритуалы[163].

Самым очевидным способом приспособиться к налогу на секретность было стремление избежать создания бумажного следа путем ведения дел лицом к лицу или по телефону. Такая адаптация, безусловно, была эффективной, но лишь до известной степени[164]. Двусторонний разговор позволял передать простые инструкции или принять решение типа «да/нет». Многие государственные дела были слишком сложными или включали слишком много участников, чтобы их можно было решить подобным образом. Принятие решений в результате разговора ослабляло подотчетность, если только обе стороны не делали немедленных записей, что сводило на нет цель сокращения бумажной работы. И наконец, перехват телекоммуникаций стал в эпоху холодной войны предметом гонки вооружений, а защита сигналов становилась все более дорогостоящей.

Чтобы минимизировать налог, оставаясь в рамках бумажных технологий, можно было реорганизовать работу для ограничения потоков секретной корреспонденции. Если секретная переписка чаще всего возникала при вертикальной передаче инструкций, то налог на секретность стимулировал чиновников к сокращению цепи инстанций, даже ценой некоторого уменьшения сферы действий. Если же она чаще возникала при горизонтальном координировании, руководители должны были поощрять горизонтальную интеграцию, даже если это влекло за собой удлинение вертикали управления. Как было указано выше (в главе 2), система министерств в СССР постоянно подвергалась реорганизации по обоим направлениям, но нет никаких свидетельств того, что в числе приоритетов было сокращение издержек секретности.

Наконец, чиновники, ответственные за руководство секретной работой, могли принять прямые меры по ограничению секретной переписки. Редкий пример открытого беспокойства по этому поводу можно найти в документах от апреля 1974 года. Сотрудники КГБ Литовской ССР предупреждали, что секретная работа становится все более тяжелым бременем: за 1973 год различные отделения КГБ зарегистрировали 1,3 миллиона входящих и исходящих секретных и совершенно секретных документов, или более чем на 4 % больше, чем в 1972 году[165]. Эти цифры означали, что каждый сотрудник КГБ обрабатывает порядка тысячи секретных документов в год[166]. Авторы призывали руководителей подразделений «принять энергичные меры к сокращению служебной переписки, изжить случаи составления и размножения документов, не вызываемых острой служебной необходимостью». Но нет никаких признаков того, что это или аналогичное предупреждение когда-либо привело к принятию конкретных мер по сокращению потока секретных документов.

Существует множество свидетельств уклонения от налога на секретность. Материалы ревизий и проверок, о которых уже шла речь, часто указывали на культуру небрежности и халатности, распространившуюся за закрытыми дверями конкретного отдела министерства или местной партийной организации. Как правило, лояльности и карьерных соображений было достаточно, чтобы большинство госслужащих в большинстве случаев придерживались правил. Но нарушение могло произойти в любой момент. Оказавшись между молотом и наковальней – строгим сводом правил и необходимостью сделать дело, человек выбирал более короткий путь. Другой человек закрывал на это глаза, чтобы сохранить хорошие отношения, а третий повторял действия первого, чтобы сэкономить силы. Таким образом, нарушение правил в учреждении могло переползать с одного рабочего места на другое[167]. В некоторых случаях целые организации начинали нерадиво относиться к своим обязанностям. Многочисленные нарушения продолжались до тех пор, пока кто-нибудь не выступал против остальных, и это приводило к скандалу, после чего принимались решительные меры и происходило возвращение к соблюдению правил.

Измерение налога на секретность

Выплата налога на секретность происходила не в денежной форме, поэтому в советских архивах нет записи о том, во сколько рублей он обходился. Налог на секретность выплачивался трудом. В идеале мы должны были бы как-то отразить в едином измерении масштаб труда, затраченного на первоначальное и производное засекречивание, а также на все меры по отслеживанию и защите секретных бумаг. Этого сделать мы не в силах. Зато можем увидеть результаты этого труда в архивных документах. Объем бумажной работы измеряется, хотя и неточно, количеством страниц, документов или дел. Кроме того, можно проанализировать общие цели бумажной работы, опять же с некоторой неточностью.

В этом разделе я использую часть архива небольшого регионального советского ведомства, КГБ Литовской ССР, который по состоянию на 2011 год хранился на микрофильмах в Гуверовском институте. В целом архив состоит из двух видов документов: управленческой информации (инструкции, планы, отчеты и т. д.) и оперативных дел (включая множество личных дел, составленных не в КГБ). Будем считать, что управленческие документы отражают соответствующую деятельность КГБ, и используем именно их, отложив в сторону личные дела. После этого мы оценим долю управленческих документов, которая была направлена на поддержание секретности.

Сравнение невозможно провести напрямую, поскольку архив КГБ Литовской ССР, насчитывающий миллионы страниц документов, не был оцифрован. Вместо этого я делаю выборку на основе единственного в своем роде источника – каталога коллекции литовского КГБ, хранящегося в Гуверовском институте. Этот источник сочетает в себе две особенности: он оцифрован и содержит подробное описание вплоть до уровня отдельных дел[168]. Эти особенности уникальны, поскольку каталоги других бывших советских архивов обычно представляют собой неопубликованные бумажные документы, которые невозможно воспроизвести или обработать в цифровом виде, или же они не содержат описаний отдельных дел.

Уникальные особенности Гуверовского каталога можно использовать для того, чтобы отличить документы системы учета секретности от других управленческих документов. Как более подробно описано в Приложении к этой главе, анализ основан на использовании ключевых слов и их комбинаций, что позволяет распределить дела между различными направлениями деятельности КГБ. В ходе анализа большинство управленческих дел отнесены к одному или нескольким направлениям деятельности КГБ.

Каталог включает в себя данные с 1940 по 1991 год. В данном случае я сосредоточу свое внимание на периоде с 1954 по 1982 год, который я назову «советской послевоенной нормальностью». Началом «нормальных» времен стало восстановление гражданского мира в Литве после многолетнего вооруженного восстания, а концом – смерть Леонида Брежнева. В «нормальной» советской послевоенной реальности КГБ, казалось, был занят именно теми видами деятельности, каких мы могли бы от него ожидать, – проверкой подозрительных лиц и охотой на беглецов, предотвращением демонстраций, расследованием заговоров, подслушиванием подозреваемых, слежкой за иностранцами, преследованием нонконформистов или отстранением их от работы, связанной с государственными секретами. Однако документы, оставшиеся после тех лет, свидетельствуют о том, что за этим фасадом деятельности КГБ таилась более важная задача, затмевавшая остальные: обеспечение безопасности собственных секретов.

Табл. 3.2. В «нормальное» время одну треть канцелярской работы КГБ составляла документация по обращению с секретными документами: число секретных дел руководства литовского КГБ и их распределение по годам открытия и по тематикам, 1940–1991 годы

Примечание. Полужирным шрифтом в таблице выделен главный результат анализа.

Источник: статистическое приложение к статье: Harrison M. Accounting for Secrets // Journal of Economic History. 2013. 73. № 4. P. 1017–1049. https://warwick.ac.uk/markharrison/data/secrets/jeh2013appendix.pdf (последнее обращение: 30 июня 2025).

В табл. 3.2 «нормальное» время представлено вторым столбцом. Из него следует, что за 30 лет советской послевоенной нормальности 34 % документов, сохранившихся в архиве КГБ, были посвящены учету секретов. Исходя из этого, средняя ставка налога на секретность, уплачиваемая КГБ, составляла одну треть. Это самый важный факт, который следует из документов.

Остальная часть таблицы содержит контекст. Вплоть до 1954 года в архивных документах КГБ преобладают записи о борьбе с вооруженным националистическим повстанческим движением. Пока приоритетом была вооруженная борьба, учет секретных документов оставался на втором плане и налог на секретность составлял менее 8 % записей КГБ. После 1982 года бремя налога на секретность, судя по записям, увеличилось вдвое по сравнению с «нормальными» временами, достигнув более 70 % записей КГБ. Однако не следует считать, что за этими цифрами скрывается реальное содержание. Как будет сказано ниже, они наверняка искажены, потому что в последние годы советской власти произошло крушение устоявшихся методов архивной работы.

[155] Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953 / Сост. О. В. Хлевнюк, Й. Горлицкий, Л. П. Кошелева, А. И. Минюк, М. Ю. Прозуменщиков, Л. А. Роговая, С. В. Сомонова. М.: РОССПЭН, 2002. С. 293–300. Вознесенский впоследствии был привлечен к суду и казнен по обвинению в измене и подрыве экономики. Gorlizki Y., Khlevniuk O. Cold Peace: Stalin and the Soviet Ruling Circle. Р. 83–89.

[156] См., в дополнение к уже приведенным примерам, инспекцию Госпродснаба (Государственного комитета по снабжению потребительскими и промышленными товарами), проведенную МГБ в сталинскую эпоху: Hoover/РГАНИ. Ф. 6. Оп. 6. Д. 1650. Л. 21–23 (доклад председателю Комитета партийного контроля Матвею Шкирятову за подписью ответственного ревизора Бышова, июнь 1953 года); см. также аналогичный доклад брежневской эпохи о правительстве и партийных организациях в Советской Литве: Hoover/LYA. K-1/3/670, 55–61 (доклад в ЦК Компартии Литвы за подписью председателя КГБ Петкявичюса, 31 марта 1969 года). Hoover/LYA. K-1/3/670, 88–91 (председателю Совета министров Литвы Юозасу Манюшису, за подписью председателя КГБ Литвы Петкявичюса, 1 апреля 1969 года).

[157] Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 2575. Л. 17 (акт об уничтожении дела, подписанный криптографом секретариата Управления безопасности МВД ГУЛАГа Черненко и делопроизводителем секретариата Ивановой, 17 мая 1951 года); Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 2588. Л. 13–37 (акт об уничтожении дел, подписанный начальником 3‑го отделения оперотдела Управления безопасности ГУЛАГа МВД Шипковым, старшим оперуполномоченным Харчевниковым и секретарем оперотдела Калмыковой, 1 апреля 1952 года). Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 2588. Л. 63–69 (акт об уничтожении документов, подписанный старшим оперуполномоченным оперотдела Управления безопасности ГУЛАГа МВД Харчевниковым, старшим ветеринарным офицером Кузькиным и секретарем Калмыковой, 26 июля 1952 года); Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 2588. Л. 78–79 (акт об уничтожении документов, подписанный заместителем начальника оперотдела Управления безопасности ГУЛАГа МВД Ханевским, старшим оперуполномоченным Дмитриевым, старшим ветеринарным офицером Кузькиным, 14 августа 1952 года, ссылающийся на 32-страничное приложение, в котором перечислены все уничтоженные документы); Hoover/ГАРФ. Ф. Р-9414. Оп. 1. Д. 2590. Л. 29–30 (перечень документов Управления безопасности ГУЛАГа МВД СССР, подлежащих уничтожению, подписанный начальником секретариата Тетеревенковым и четырьмя другими лицами, декабрь 1952 года).

[158] Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945–1953. С. 296.

[159] Gregory P. R., Harrison M. Allocation under Dictatorship. P. 721.

[160] Веб-сайт Национального управления архивов и документации США отмечает: «Из всех документов и материалов, созданных в ходе дел, ведущихся федеральным правительством США, лишь 1–3 % настолько важны по юридическим или историческим причинам, что мы их сохраняем навечно». http://www.archives.gov/about/ (последнее обращение: 30 июня 2025). Джеральд Хэйнс и Дэвид Лангбарт (Haines G. K., Langbart D. A. Unlocking the Files of the FBI: A Guide to Its Records and Classification System. Wilmington, DE: Scholarly Resources, 1993. Р. xvi) пишут: «В 1984 году Национальный архив предложил, а ФБР приняло рекомендации по графику сохранения документов ФБР, согласно которому около 20 % всех записей ФБР будут сохранены как имеющие непреходящую ценность, а остальные будут уничтожены».

[161] Agursky M., Adomeit H. The Soviet Military-Industrial Complex. P. 27–36.

[162] Dunskaya I. Security Practices at Soviet Scientific Research Facilities. P. 131.

[163] Формулировка «культ секретности» стала популярной благодаря Рубанову: Рубанов В. А. От культа секретности к информационной культуре // Коммунист. 1988. № 13. С. 24–36. Здесь я трактую это понятие несколько более расширенно.

[164] См.: Zakharova L. Trust in Bureaucracy and Technology.

[165] Hoover/LYA. K-1/3/786б 28–38 (доклад «О состоянии и мерах улучшения работы с документами в КГБ при СМ Лит. ССР», за подписью начальника инспекции Рупшиса, начальника информативно-аналитического отделения Андриатиса и начальника секретариата Гракаускаса, 8 апреля 1974 года. Ф. 33). Этот доклад также содержал цифры по 2‑му (контрразведывательному) Управлению КГБ Литовской ССР (30 965 единиц секретной и совершенно секретной корреспонденции в 1971 году, 31 236 единиц в 1972 году, 33 тысячи в 1973 году) и по Каунасскому городскому отделу КГБ (4658 единиц в 1973 году до 10 апреля и 5456 единиц в аналогичный период 1974 года, на 12 % больше).

[166] В 1971 году в КГБ Литовской ССР работало 1218 офицеров, рядовых и гражданских служащих, что означает медленный рост в предыдущие годы. Anušauskas A. KGB Lietuvoje. Slaptosios veiklos bruožai. Vilnius: Atvažiavo Meška, 2008. Р. 43.

[167] Видимо, локальное распространение большинства видов мелких нарушений правил можно объяснить именно подобным подражанием. Glaeser E. L., Sacerdote B., Scheinkman J. A. Crime and Social Interactions // Quarterly Journal of Economics. 1996. Vol. 111. № 2. P. 507–548.

[168] Каталоги дел в российских архивах, если и существуют, имеют бумажную форму. В них часто отсутствуют базовые характеристики дел. Опубликованные каталоги, как правило, лишены деталей на уровне дел. См., например, 700-страничный каталог архива ГУЛАГа: Советская репрессивно-карательная политика и пенитенциарная система в материалах Государственного архива Российской Федерации: аннотированный указатель дел // История сталинского Гулага: конец 1920‑х – первая половина 1950‑х гг. Собрание документов в 7 т. Т. 7 / Ред. В. П. Козлова, С. В. Мироненко. М.: РОССПЭН, 2009. См. также онлайн-каталоги ГАРФ (http://opisi.garf.su/) и РГАЭ (http://opisi.rgae.ru/) (последнее обращение: 30 июня 2025).