Политическая история Римской империи. Том II: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Юлий Беркович Циркин

Политическая история Римской империи

THE POLITICAL HISTORY OF THE ROMAN EMPIRE

Vol. 2

St, Petersburg 2019

Хафнер Г. Выдающиеся портреты античности (Μ., 1981);

Вощинина А. И. Римский портрет (Л., 1974)

ВВЕДЕНИЕ

Принципат, являвшийся государственной формой Ранней империи, был по своей природе дуалистическим политическим строем, соединившим воедино противоположные по сути монархические и республиканско-полисные элементы. Постепенно первые стали брать верх над вторыми, и кризис конца II — первой трети III в. показал, что принципат уже не отвечал ни политическим, ни социальным, ни морально-идеологическим условиям времени. Он рухнул, и на место Ранней империи пришла Поздняя, место принципата занял доминат. Поздняя империя, таким образом, стала заключительной эпохой истории Римской империи. Именно к концу этой эпохи последняя (точнее — западная ее часть) рухнула.

Проблеме Поздней империи историки античности долгое время уделяли сравнительно небольшое внимание. Первое издание «Кембриджской древней истории» завершается временем Константина, точнее — Никейским собором и основанием Константинополя, поскольку после этого, по-видимому, говорить о древней истории, с точки зрения авторов этого монументального сборника, уже нельзя. Но и значительно позже так думали многие антиковеды. Так, Г. Бенгтсон в своей общей работе по истории Рима последним годом этой истории счел 284 г., когда к власти пришел Диоклециан, с чего собственно и начинается история Поздней империи. В кратком предисловии к своей книге исследователь пишет, что целью его труда является знакомство читателя с выдающимся примером возвышения народа, который подчинил себе многочисленные нации на Западе и Востоке и пронизал их римской культурой и цивилизацией. Следовательно, эпоха Поздней империи к римской цивилизации в этом смысле отношения не имеет. И это естественно. Со времени Э. Гиббона, а, может быть, еще Ш. Монтескье Поздняя империя рассматривалась лишь как время упадка великолепной античной цивилизации. Причины этого упадка могли быть, по мнению ученых, разные — от прогресса христианства для антиклерикала Гиббона до разложения рабовладельческих отношений для марксистских исследователей. Большее внимание на эту эпоху обращали византинисты, видевшие в Поздней империи, особенно в ее последнем периоде, начальный этап византийской истории. Хотя историю Византии, как правило, начинали (и часто до сих пор начинают) с 395 г, когда произошел, как обычно считают, окончательный раздел Римской империи, ряд исследователей ранней Византии изучают и непосредственно предшествующее время, так как без этого понять суть начального периода собственно византийской истории невозможно, В нашей науке в этом направлении идут работы Г. Л. Курбатова и Г. Е. Лебедевой. Большее внимание в отечественной историографии уделяли региональным аспектам этого времени. Таковы, например, монографии А. Р. Корсунского об Испании и Г. Г. Дилигенского о Северной Африке. Большое количество сохранившихся папирусов позднеримского и ранневизантийского периодов вызвало и значительное число исследований в основном экономических и социальных вопросов на египетском материале, как, например, работы А. И. Павловской и И. Ф. Фихмана. Тот же папирусный материал дал возможность проследить особенности массового сознания в римском Египте, что сделал А. Б. Ковельман. Наконец, значительное место в нашей науке занимала история раннего христианства. Правда, в основном его исследователи концентрировали свое внимание на происхождении этой религии. Однако в работах Г. Л. Курбатова, А. П. Каждана и И. С. Свенцицкой прослеживалась и более поздняя ее история, включая возникновение христианской мысли и становление церковной организации.

Отношение к позднеимперской проблематике радикально поменялось в последние десятилетия XX в. Крах гитлеризма заставил немецких ученых переосмыслить роль германцев в поздней истории Римской империи. Работы ученых школы «Анналов» способствовали рассмотрению различных элементов позднеримской истории в комплексе, а идея Ф. Броделя о «длинном времени» привела к тому, что эту эпоху стали ставить в общий контекст не только собственно римской, но и последующей истории. Еще в самом начале XX в. австрийский исследователь истории искусства А. Ригль выдвинул очень важное положение, на которое долгое время не обращали особого внимания: искусство Поздней империи, как и последующего «варварского» времени, не является упадком, как обычно считали, а оригинальной фазой истории европейского искусства. Во второй половине XX в. это положение стали прилагать к Поздней империи вообще. В отечественной науке особый характер позднеримского и ранневизантийского периодов подчеркивал Г. Л. Курбатов. Т. Д. Барнс предложил вообще отказаться от понятия «Поздняя империя» и заменить его другим — «Новая империя», подчеркивавшим и преемственность двух эпох римской истории (империя), и совершенно новый характер второй эпохи (новая). Хотя в науке обычно по-прежнему используют традиционное название,[1] идея Барнса об абсолютно новом характере последних двух веков римской истории все больше укореняется. Характерно, что новое издание «Кембриджской древней истории» теперь дополняется еще двумя томами, так что проблематика Поздней империи находит в ней достойное место. В конце XX в. Европейский научный фонд даже профинансировал пятилетний проект под названием «Трансформация римского мира», целью которого было более глубокое исследование всех вопросов, связанных с крушением Западной Римской империи, его причинами и возникновением новых, так называемых варварских, государств. В рамках данного проекта был создан ряд очень интересных работ, и среди них — монография П. Хизера, носящая традиционное название «Падение Римской империи», но с характерным подзаголовком «Новая история». В ней автор попытался проследить историю одного столетия — от разгрома римской армии варварами при Адрианополе в 378 г. до свержения последнего западного императора Ромула Августула в 476 г. под одним углом зрения: что в это критическое столетие привело в конечном итоге к крушению римского Запада. Ученый справедливо считает причины падения Империи многообразными, как внутренними, так и внешними, но основное внимание уделяет римско-варварским отношениям.

Интерес к Поздней империи не обошел и российскую науку. Этот интерес возрос в отечественной историографии и независимо от новейших течений в мировой науке в связи с падением Советского Союза и необходимостью осмыслить общие проблемы падения империй. В сравнительно последнее время появился ряд очень интересных и важных работ, в том числе диссертаций, по различным проблемам[2] позднеримской истории. Они охватывают самые разные темы: армия (А. В. Банников М. Н. Серафимов) и связанный с нею вопрос о позднеимперской, или ранневизантийской, знати (Е. П. Глушанин); низшие слои населения и эволюция его положения (А. В. Колобов); взаимоотношение варваров и римлян (В. П. Буданова); христианство, преследуемое и победившее (Е. В. Сергеева, А. Д. Пантелеев); правление Юлиана (Е. А. Пак); история отдельных регионов (Ю. В. Куликова, А. Г. Грушевой) и другие. Все эти работы, как и многие другие, автор попытался учесть в данной книге.

Поздняя империя — заключительная глава истории Древнего Рима. Но она же открывает новую эпоху. В последние десятилетия в мировую историографию вошло и приобрело «права гражданства» понятие «поздняя древность», охватывающее не только последние два века римской истории, но и первые века последующей. В западной, особенно англосаксонской, историографии уже давно историю ранней Византии до конца правления Юстиниана рассматривали как часть истории Поздней империи. Примером является двухтомная монография Дж. Б. Бьюри «Поздняя Римская империя», которая охватывает историю и Запада, и Востока от смерти Феодосия I до смерти Юстиниана. Теперь историю римского Востока доводят до еще более позднего времени, хотя точная хронологическая граница пока спорная — то ли время императора Тиберия (или Тиверия), когда Империя из латинской становится греческой, то ли Ираклия и его непосредственных преемников, когда под натиском арабов она теряет Египет, Палестину и Сирию. Столь же дискуссионен вопрос о конце «поздней древности» на Западе. В последнее время ученые все больше склоняются к отказу от единого хронологического рубежа, считая, что в каждой стране эта эпоха завершилась в разное время, однако едины они в том, что «поздняя древность» охватывает и Позднюю империю, и варварские королевства (по крайней мере, значительную часть их истории). Таким образом, Поздняя империя оказывается одновременно и завершением Римской империи и вообще Римского государства, и первой частью «поздней древности».

Проблемы Поздней империи многообразны. В последнее время на первый план все чаще выходят вопросы, связанные с историей культуры и идеологии вообще и религии в особенности. Именно в этой сфере многие исследователи видят континуитет истории, продолжение «романности» в варварской Европе и вандальской, а затем византийской Африке. Большое место занимают проблемы этнической и культурной идентичности, римской, с одной стороны, и различных варварских народов — с другой. Традиционно значительное внимание уделяется социально-экономической истории этой эпохи. Разумеется, политическая история не ушла из науки, но она все более маргинализуется, вытесняется на «поля» исторического исследования. Это обстоятельство побудило меня заняться именно политической историей Поздней империи. Государство в эту эпоху имело принципиально иной характер, чем во времена Ранней империи, поэтому, как мне представляется, переход от одного типа государства к другому не мог быть результатом относительно плавной эволюции или даже лишь кризиса, а стал плодом революции. Такой революцией явилась так называемая «военная анархия», окончательно разрушившая принципат и одновременно давшая начало доминату.

Данная книга — второй том «Политической истории Римской империи». Те историко-идеологические проблемы, связанные с проблематикой империй, о каких шла речь во введении к первому тому, действенны и для этого тома, как и оговорки относительно жанра книги и научного аппарата. Последнего нет вообще, что не означает претензии автора на полную оригинальность всего написанного. Более того, я подчеркиваю свою зависимость от множества отечественных и зарубежных монографий и статей, а также диссертаций, с которыми имел возможность ознакомиться либо полностью, либо в виде авторефератов.[3] Однако я надеюсь на оригинальность самого замысла — представить полную политическую историю «военной анархии» и Поздней империи, начиная с 235 г. и кончая 476 г. Начальный хронологический рубеж определен тем, что в этом году фактически началась «военная анархия», ставшая прологом Поздней империи, конечный рубеж традиционен в отечественной историографии. Поскольку в России имеется ряд книг по истории Византии, как изданных в советское время, так и переизданных дореволюционных, то истории Восточной Римской империи после 395 г. я касался только в связи с событиями на Западе. Если у меня достанет физических сил и будут иметься издательские возможности, в дальнейшем я займусь политической историей варварских королевств.

I

«ВОЕННАЯ АНАРХИЯ»

Убийство Александра Севера открыло новый период римской истории — разрушение старого общественного и политического строя. Поскольку главным, хотя и не единственным орудием этого разрушения являлась армия, то весь период можно назвать «военной анархией».[4] События этого времени в политической сфере явились закономерным итогом развития римского государства и в то же время началом новой эпохи его истории. И предкризисные годы, и кризис 193–235 гг. показали, что старые формы власти уже не мог обеспечить управляемость государства и его внешнюю и внутреннюю безопасность. Императоры пытались найти выход из создавшего «положения без радикальных перемен. Правление Септимия Севера стало важным шагом в укреплении императорской власти, но за исключением карательных мер, принятых во время гражданской войны и сразу после нее, он действовал в русле старых политические традиций. Лишь в идеологической области произошло принципальное нововведение — появились официальный титул dominus. столь же официальное понятие «божественный дом». Но и к этому римляне были уже в большой степени подготовлены. Эдикт Кара каллы привел к значительным изменениям в структуре Римской империи, но выглядел он лишь как завершение прежнего курса на уравнение провинций с Римом и Италией. К этому курсу римляне тоже уже привыкли, и после гражданской войны 68 69 гг. он нс вызывал никакого сопротивления. Характерно, что античные историки не акцентировали свое внимание на этом событии. Элагабал, решительно порывая со старыми религиозными традициями, пытался ввести почти официальную религию, основанную на чуждом большинству римлян восточном культе. Это привело к его гибели и отмене, естественно, всех его решений. Правительство Александра Севера решило в значительной степени вернуться к истокам принципата, однако в сложившейся ситуации это было невозможно. Единственным выходом была ликвидация принципата как политического строя, ставшая главным, но не единственным явлением времени «военной анархии» в политической сфере.

Первый период «военной анархии». Став императором по воле армии, Максимин сообщил об этом сенату, и тот покорно даровал ему все полагавшиеся при этом полномочия и почести.[5] На первый взгляд казалось, что ничего чрезвычайного не произошло, но в действительности значение этого события было очень велико. Убийство Александра Севера и провозглашение императором Максимина стало результатом не дворцового переворота или бунта преторианцев, а мятежа полевой армии, причем кандидатуру нового главы государства выдвинули сами солдаты. После окончания гражданских войн, приведших к гибели республики, только один раз, в самом начале 69 г., воины стали инициаторами выдвижения своего командующего в качестве претендента на трон. Правда, при Коммоде британские легионы пытались навязать Империи своего кандидата, но это событие осталось лишь локальным эпизодом, не имевшим никаких политических последствий. В гражданской войне 193–197 гг. легионы оставались лишь орудиями своих честолюбивых генералов. Теперь же именно воля солдат привела Максимина к трону, и желание армии иметь его императором заставило и сенат признать его. Все это означало, что начинается новый период римской истории, характернейшей чертой которого становится важная роль легионеров.

Любопытна фигура нового императора. Он не был сенатором, и во второй раз в римской истории принцепсом стал всадник. Как и в случае с Макрином, это было исключением. Как и Пертинакс, Максимин вышел из низов, но он был еще и варваром. Его родителями были фракийцы (отсюда и прозвище, под которым он известен в истории, — Фракиец), а по другим данным, гот и аланка. Свою карьеру он начал рядовым воином и всю жизнь провел в армии, сохранив типично солдатские привычки, к тому же он был груб и необразован. Покровительство Северов, начиная с основателя династии, облегчило ему карьеру. Но в принципе возможной она стала в результате военной реформы Септимия Севера. Перед нами первый император, вышедший из рядовых солдат. И этот факт означает, что к власти в Империи начинают приходить новые силы.

Первой целью нового императора стали подготовка, а затем активная военная кампания против германцев. Это было вызвано рядом причин. Военная доблесть всегда занимала высшую ступень в системе римских ценностей. Естественно, что такое представление в наибольшей степени укоренилось в армии. И Максимин, почти всю свою сознательную жизнь проведший в вооруженных силах, не мог не разделять его. Мятеж явился реакцией на «соглашательство» Александра Севера. И теперь новый император должен был военной активностью наглядно продемонстрировать свою противоположность мягкому и изнеженному предшественнику. Наконец, была еще одна важная причина. Хотя в первый момент Максимина признала вся армия, а он постарался еще более привязать к себе солдат удвоением им жалованья и другими привилегиями, в действительности далеко не все воины были довольны свершившимся переворотом. И война, требовавшая максимальной концентрации сил и особенно жестокой дисциплины, была лучшим средством сплотить всю армию вокруг императора.

Закончив приготовления к воине, начатые его предшественником, Максимин перешел Рейн и двинулся внутрь Германии. Он лично участвовал в боях и с риском для жизни вдохновлял своих воинов. Особенно упорным и чрезвычайно опасным было сражение, развернувшееся в глубоком болоте, когда только смелость Максимина спасла положение и позволила римлянам одержать решительную победу. Император столь гордился ею, что направил сенату не только отчет о ней, но и специально нарисованные большие картины, изображавшие подвиги и его самого, и его воинов. В честь победы были отчеканены монеты с гордой надписью VICTORIA GERMANICA и триумфальным портретом Максимина. Несколько позже сенат присвоил ему почетный титул Германского Величайшего.

Одержав победу над аламанами и обезопасив этим рейнскую границу, Максимин, не заезжая в Рим, осенью или в самом конце лета 236 г. перенес центр своего внимания на Дунай. И на дунайском фронте император одержал ряд побед, видимо, и вдохновивших его на составление плана полного подчинения Германии вплоть до Океана, т. е. Балтийского моря. В римском общественном мнении, особенно в армейской среде, никогда не исчезала мысль об установлении власти Рима над всем миром. И первым этапом дальнейшего расширения римского господства представлялось подчинение Германии. Вероятно, во время войны против аламанов Максимин убедился, что природные условия непосредственно за Рейном создают слишком много препятствий для успешного похода, и решил, что удар с юга будет более эффективным. К тому же он сам происходил из этих мест и вполне мог знать природные особенности, по крайней мере, ближайших к Дунаю территорий. Римская армия была уже не в состоянии одновременно вести войну на нескольких фронтах, и, будучи профессиональным военным, Максимин это понимал, поэтому он сосредоточил все свое внимание на германской кампании, совершенно не обращая внимания на начало нового давления персов на восточную границу Империи, что еще больше вдохновляло персидского царя, захватившего ряд римских владений в Месопотамии.

Интересы Максимина лежали исключительно в военной плоскости. Всю Империю он рассматривал лишь как тыл действующей армии. Это определило и его отношения с сенатом.

После убийства Александра Максимин разогнал находившийся при нем сенаторский совет, приказал сенаторам осудить память убитого императора, что те и сделали (может быть, одновременно с официальным признанием Максимина), и сразу же начал чеканить свои монеты с легендой MARTI PACIFERO, явно ставя себя под покровительство воинственного бога и, по-видимому, намекая на готовившийся поход, который должен был принести окончательный мир. В то же время никаких радикальных перестановок в руководстве государством он не произвел. У власти оставались практически те же (или почти те же) люди, что и при Александре. И сенаторы, и всадники (может быть, за немногими исключениями) спокойно продолжали свою карьеру. И это естественно. Новый император явно не имел в своем распоряжении кадров, которыми он мог бы заменить людей, занимавших высокие посты. Максимин казнил многих слуг Александра, подозревая, что они горюют о смерти своего хозяина,[6] но о казнях сенаторских советников нет ни слова. Не произвел он и никакой «чистки» сената. После своих блестящих побед в Германии он направил в Рим отчеты о своих успехах. Один был предназначен сенату, другой — народу. Прославив свои победы в Германии легендой VICTORIA GERMANICA на монетах, титул Germanicus maximus он принял только позже, дождавшись соответствующего решения сената. Максимин всячески стремился подчеркнуть свое уважение к последнему и нежелание рвать с римской традицией. В том же направлении шло и обручение его сына Максима с правнучкой Каракаллы Юнией Фадиллой.

Однако, хотя сенат раболепно признал нового принцепса и официально осудил память прежнего, отношение многих сенаторов к новому властителю было далеко не однозначным. С подозрительностью и даже ненавистью они относились к фракийцу, грубому солдату, даже до конца не овладевшему латынью, самим своим внешним видом вызывавшему страх. Уже в скором времени возник первый заговор, возглавляемый бывшим консулом Г. Петронием Магном. В нем приняла участие значительная часть армии, что для Максимина было особенно опасным. Заговор был раскрыт, и виновные, включая самого Магна, казнены без всякой пощады. Но затем возник второй заговор, завершившийся открытым мятежом осроенских стрелков, провозгласивших императором Тита (или Тиция) Квартина. Однако руководители мятежа не получили в армии той поддержки, на которую рассчитывали, и один из них — некий Македон — убил Квартина и Преподнес его голову Максимину. Но это ему не помогло — он был казнен.

Заговоры показали, что армия не была единым организмом. Александр Север, видимо, еще пользовался значительным авторитетом у части солдат и офицеров, особенно у выходцев с Востока, и это могли использовать противники Максимина. И он это понял. Характерна его реакция на мятеж осроенцев и узурпацию Квартина. После раскрытия заговора Магна репрессии были масштабными. И совершенно иначе император поступил после, казалось бы, гораздо более опасного открытого мятежа. Известно только о двух жертвах — Квартин, которого убил и не Максимин, а бывший друг узурпатора Македон, и тот же Македон, казненный за двойное предательство. Не был даже распущен отряд осроенских лучников, поднявший мятеж. Пройдя все ступени военной службы, от рядового воина до главнокомандующего, Максимин хорошо знал армию и ее психологию. Вторично столкнувшись с опасностью, исходившей от собственных воинов, он на этот раз предпочел их не раздражать, а привлечь относительной мягкостью. На это явно были рассчитаны монеты с легендами FIDES MILITUM и SALUS AUGUSTI и изображением императора между воинскими штандартами. На медальоне, выпущенном в честь победы над германцами, изображен не только император, поражающий врага, но и солдат, идущий за своим полководцем, что должно было подчеркнуть тесную связь Максимина с армией. Он всячески давал понять, что никаких разногласий в армии нет и все воины верят в императора и сплочены вокруг него.

Другой, наряду с войной, важной задачей Максимина было, естественно, укрепление своей власти и создание новой династии, наподобие северовской. Поскольку военная обстановка требовала постоянного его пребывания в армии, ему был необходим полномочный представитель в столице. Им должен был стать префект претория. Согласно конституции, изданной Максимином в августе 235 г., префект претория становился первым должностным лицом в случае отсутствия императора, и его решения приравнивались к императорским.[7] Как профессиональный военный, до конца проникнувшийся военной психологией, Максимин и внутреннюю политику хотел строить по армейскому образцу — со строгой дисциплиной и незыблемой иерархией. Широкие полномочия, данные командиру преторианцев, по его замыслу, по-видимому, должны были обеспечить желаемый военный порядок, по крайней мере, в столице.

Не менее, а в перспективе и более важным делом было обеспечить наследование власти. В начале 236 г. его сын Максим был провозглашен цезарем. Юный цезарь не только стал princes iuventutis, но и получил те же почетные титулы, что и его отец, — Германский, Дакийский, Сарматский. Может быть, тогда состоялось и обручение наследника со знатной Юнией Фадиллой. Явно по приказу Максимина портретам его сына были приданы «классические» черты, столь отличающиеся от его собственных. Это, по мысли императора, должно было помочь его наследнику стать частью римского высшего общества. Приблизительно тогда же или немногим позже была обожествлена умершая к тому времени жена Макимина Цецилия Паулина. Эти акты должны были не только укрепить его власть, но и обосновать создание им новой династии, обладавшей теми же чертами легитимности, что и свергнутая династия Северов. И каково бы ни было действительное отношение сенаторов к Максимину и его семье, сенат покорно принял соответствующие постановления.

Целью Римской империи было, по мнению Максимина, обеспечить армию всем необходимым, и прежде всего деньгами. Однако регулярных налогов для этого явно не хватало, и император перешел к давно испробованному способу — конфискации имущества под любым предлогом. В этой ситуации вовсю разгулялись доносчики. Натура Максимина, воспитанного в правилах строгой военной дисциплины и стремившегося распространить их на все общество, и неизбежный в таких условиях произвол местных властей еще более ухудшали положение. Главные удары обрушились, естественно, на более богатых. Эти меры нанесли некоторый удар по высшим классам, в том числе по муниципальной аристократии. Однако при всем старании правительства и его агентов на местах, как и активности доносчиков, этот резервуар пополнения средств не был неисчерпаемым. И Максимин перешел к конфискации городского и храмового имущества, в том числе тех денег, которые были предназначены для благодеяний и раздач, а также представлений и празднеств. Это задевало интересы гораздо более широких кругов, и уже весь народ стал выражать недовольство.

[1] В романских странах, особенно во Франции и Испании, для двух эпох истории Римской империи используют понятия «Верхняя (или Высшая) империя» (Haut-Empire, Alto Imperio) и «Нижняя (или Низшая) империя» (Bas-Empire, Bajo Imperio). Когда в XVIII в, они были введены, то носили не только хронологический, но и оценочный характер. И теперь ученые, используя их, стараются одновременно подчеркнуть, что они ни в коем случае не несут пейоративного смысла. Отечественная историография вслед за немецкой использует понятие «Поздняя империя», которое изначально оценочного оттенка не имело.

[2] В настоящее время тема революции в нашей историографии стала немодной. Более того, всякая революция часто рассматривается только как отрицательный момент исторического развития. Это, однако, не отменяет самой постановки вопроса о революции как переходе от одного типа государства к другому.

[3] Исключением является политическая история «военной анархии», которой я посвятил отдельное исследование, представленное в данной книге в виде сравнительно краткого изложения с сохранением окончательных выводов самого исследования.

[4] Такое название активно использовал М. И. Рословцев. Они стало общепринятым, хотя время от времени и раздаются протесты против него, поскольку оно не полностью отражает суть происходившею в тот период. Однако это название является, на наш взгляд, достаточно емким и потому вполне может использоваться.

[5] Некоторые древние историки писали, что Максимин стал первым императором, вступившим на трон без согласия сената. Однако сообщения других авторов и более внимательное исследование событий показывают, что в действительности сенат все же принял участие в его интронизации. Никакого официального разрыва с предшествующей юридической традицией не произошло.

[6] Некоторые исследователи предполагают, что речь идет не о собственно слугах, а о придворных чиновниках всаднического ранга.

[7] В Кодексе Юстиниана эта конституция приписывается Александру Северу, но ее датировка (август 235 г.) показывает, что действительным автором был Максимин, и это сейчас принимается в науке.