Яблоки и змеи: читать начало книги онлайн

Так кричала, взмахивая рукой, Женя, и в ее гневе было столько простоты. Варя следила, глазами бегая, и думала: можно, можно, так вот как можно. Крики, битье посуды, даже удары, удары кулаками по столу, стоять с гордо поднятой головой, говорить с учителями как с равными, уважать свой гнев. Так расслаивалось Варино сознание. От духоты приоткрыли окно, и Варя ловила морозные воздушные струйки алым лицом.

Стали обсуждать Варю, так как она почти исчезла из комнаты, сидя в уголке, беззвучная. Забылись и говорили о ней и о ее группе, о безразличных, о спесивых, о помешанных. Варя слышала, что из-за таких, как они, все и происходит. Из-за их молчания. Стали кидать ангелка как мячик, тот безмолвствовал. Говорили, что ангелку пора бы перестать быть таким уж хорошим, потому что всем не угодишь, а жизнь реальна лишь в борьбе. Ангелок молчал и держался. Ангелку налили чего-то в стакан, то было щипкое пузырчатое, и ангелок молча выпил и попросил еще. Завизжали восторженно, а Сивилла молча смотрела. Поили ангелка, и тот веселел, и тело его освобождалось, и голос прорезался, больно и резко гуляя по связкам, и ангелок сказал вдруг правду, что ничего не понял и что глупость какая-то – не замечать зла, и быть злом, и не говорить о зле. Запели, умолкли, дышали, а потом объяснили. Ангелок слушал внимательно. А потом все разом встали и позвали ангелка курить на пожарную лестницу.

Это была секретная лестница, Варя не знала о ней прежде. На нее можно было зайти только с шестого этажа – на остальных двери были заперты. Все стены тут были исписаны стихами и проклятьями. На каждом пролете стояло по маленькой жестяной баночке или блюдцу для пепла. Охранники проходили с рейдами раз в пару часов. Когда слышались громкие сапожистые шаги, все слетали с жердочек-перил, как голуби, туша на ходу догарки, и бежали к двери на шестом этаже. Сейчас было тихо. Варе прикурили. Она вдруг сказала:

– Меня сегодня мент задержал и штрафанул.

Девочки переглянулись недоверчиво и восторженно.

– Чегооо?

– Да, я курила у крыльца, короче, с подружкой стояла. Она не курила, а я с сигаретой была. В общем, он подошел… – и она рассказала, как все было, под улюлюканье и одобрительные возгласы. Она знала, что им понравится. Девочки прыскали возмущенно. Варя подумала удовлетворенно, что да, не такая уж она и простушка. Но кто-то из девочек сказал, что понятно, почему она так проебалась. Те, кто шарит за свои права и отстаивает их в более серьезных ситуациях, и так прекрасно знают, что надо, когда куришь, на 15 метров отходить. Варя согласилась. Все решили выкурить еще по одной.

Ей захотелось уйти. Это желание периодически приходило к ней со дня сознания и усиливалось, когда она теряла свое невидимое счастье и переставала понимать мир. Ей хотелось спуститься в пойму с большого холма. Перейти реку по льду в сумерках пасмурного зимнего дня. За ней поле бескрайнее и низкие деревца, по весне здесь стоит вода. Река бежит через пойму змеиным изгибом – много крутился шарик, чтобы так выгнулась речная спина. Вот бы идти по пойме, она стелется далеко. Сначала ее будет видно с холма, а потом силуэт потеряется. Под ногами будет хрустеть сухая трава в снегу, и ветер. А когда стемнеет, она превратится в маленький огонек. Она курила у мутного окна, смотря на тяжелый проспект, на давкое городище, и только и думала о том, чтобы уйти домой – не к семье, не к себе, а туда – к пойме, где никого не видно, а если кого и видно, то не ясно вовсе, кого. Там еще дубы старинные и валится речной берег, а корни его держать силятся. В этих корнях сидеть можно или лежать, как в гамаке. И на гнезда ласточьи смотреть. А если бы можно было вслух сказать, то каждая голова бы отозвалась, всполыхнула и угасла, потому что нельзя, нельзя, обратно нет дороги.

Но она молчала, решив, что ей здесь нет места. Она и правда не знает своих прав. Видимо, не обрести лица, пока не сформулируешь, во что веришь, зачем живешь и какие у тебя права. Там, в пойме, хорошо, конечно, только она не зверек, не мышка-полевка. Почему же у нее все не как у людей? Что же она такая вся ничейная?

Все вернулись в комнату и еще долго сидели и говорили, пили какую-то бодягу, потом засобирались. Варины соседки пошли всех проводить и, может быть, засели еще поболтать в другой комнате. Варя осталась одна, и ее мутило. Она все вспоминала, что было в этом длинном дне, который уже перевалил за черту. Клала голову на подушку, и все металось. Ужас обуял ее. И голос.

Видишь вот этот цветок кружева твоего – сердца, мечты, твоего я неразобранного, неясного, твоего ангела сизого с Крайнего Севера. Стяни с него эту юбчонку бесполую. Расковыряй его пряное платье. Как безжизненно сковывает его эта ненужная одежда. Разве ты не знала, что ангел всегда гол – он не мерзнет, он ест твою душу и пьет твою кровь, чтобы согреться. Расковыряй его – своего ангела. Вырви у него ножки, вырви у него ручки. Сделай так, чтобы слепок его бумажного сердца походил на твое. Иначе ничего не получится. Ангела надо расковырять, оторвать ему крылышко, недодать ему хлебушка, научить его крику и месиву. Иначе сжелтится и съежится и сопьется твой ангел русский черничный чернильный твой ангел смерти – сковырни ему душинку крохотную обрати его в веру свою непослушную – съешь сама ангела своего.

И Вареньке стало тесно, и Варенька стянула воротничок белый, по пуговке расстегнула кофту, джинсы сбросила под ноги, и жаром ее окатило тяжелым. Варенька ногтем длинным провела по груди своей, и ноготь был резок и остр и оставлял след. Надавила Варенька ногтем на межгрудье и разрезала плоть свою невидимо, и выступил сквозь нее ангел черничный сердечный бумажный. И царапала она лицо ему и грудь, и плакала Варенька, и кричала бесслышно. И стал ангел плакать, и плакали вместе, и вместе уснули.

Раздавленным утром она огляделась. Никого не было, уже рассвело. Она лежала до трусов голая, а вещи валялись на полу, и где-то среди них мятая бумажная фигурка с оторванной петелькой. Варя быстро оделась и ушла, не заправив кровати. Голова ее болела, зудела странная царапина на груди, тошнило. Она было подумала, что можно бы и прогулять сегодня и прийти немного в себя, но тут же отбросила эту мысль. Она не могла оставаться в комнате, не могла не двигаться. Нутро ее заполняла гулкая злоба. Ей было сложно понять, куда шла, обгоняя ветер, эта злость. Ей выкручивало и стягивало запястья, она дышала большой мышцей сердца, как бы клокотом крови, и мяла в кармане своего ангела. Нужно было бежать. Она побежала на пару.

В лекционной аудитории заседали. Варя нерешительно заглянула за дверь, где должна была быть лекция по русскому языку. Лекция такая скучная и непонятная, что на нее обычно никто не ходит. А тут куча народу, какие-то незнакомые преподаватели на первых рядах. Кто-то сказал в микрофон:

– Проходите, проходите, не стесняйтесь!

Варя заметила Женю, Нелю и девочек из пикета и поднялась к ним. Они объяснили ей шепотом, что студсовет организовал дискуссию вместо пары, чтобы можно было обсудить скандальную ситуацию. Председательница студсовета ходила по рядам и передавала микрофоны всем желающим. Говорили, что запрет отношений между двумя совершеннолетними людьми невозможен, но это вроде как и не хорошо, а что делать, непонятно. Что, конечно, шантажировать оценкой нельзя, но вот как проверить, был ли шантаж… Все оставили свои резкие безапелляционные речи в фейсбуке, а сюда принесли только внемлющие киванья и нахмуривание бровей. Микрофон попросила косичка. Она сказала, что крайне недовольна форматом встречи и тем, что студентов буквально принудили присутствовать на ней вместо пар. Она пришла сюда получать образование, а не отстаивать права тех, кто не знает своих обязанностей. Варя намотала на ус, что, чтобы стать кем-то, кроме прав еще нужны обязанности.

Лиза сказала, что студенчество – это не только про образование, но и про способность менять мир к лучшему и что, если бы когда-то, в девятнадцатом веке не бастовали и не высказывались молодые девушки, мечтавшие об образовании, мы бы, может быть, до сих пор не могли посещать университеты только потому, что мы женщины. Ей кто-то ответил, что, мол, теперь-то у вас все есть и никто не собирается лишать вас этого права. Лиза что-то отвечала, а Варя вдруг подумала, интересно, а что сейчас с той девочкой? С той, которую шантажировал этот Николай Сергеевич. Она огляделась, но, конечно, нигде ее не нашла. Если бы со мной такое случилось, я бы тоже не пришла. Но про ту девушку как будто все забыли. Событие стало обезличенным, никто не упоминал имен. Варя представила ее маленьким зверьком в пойме. Зверек строил себе в ямке домик, вынимая листы из большой стопки с бумагой. На бумаге был напечатан диплом той девочки. Все равно ее грозились не допустить до защиты. Почему об этом никто не говорит? Разве так можно?

Варя перестала слушать, в ней все клокотала та утренняя злоба. Она тупо и невидяще смотрела на вскакивающих со своих мест студенток и студентов, стеснительно, неровно говорящих бессмыслицу. Ее толкнули. Она увидела, что микрофон пошел по их ряду.

– Сказали, что последнее высказывание и все, заканчиваем! Давай достань его нам скорей! – шепнула Женя. Варя дотянулась до микрофона и взяла его в руку. Она вдруг подумала, что ей есть что сказать. Что вообще-то у нее есть лицо. Она приподнялась сначала нерешительно, затем резко. Девочки смотрели на нее с непониманием и немного со злобой, потому что им было ясно, что Варе нечего сказать и она сейчас потратит время. Варя стояла и молчала, как ей казалось, очень долго. Так казалось и Жене. Женя стала тыкать ей в зад пальцем, повторяя тихо: «говори говори говори быстрее». Варя тогда поднесла микрофон так близко к губам, что он шумно выдохнул ее нутро в зал, и сказала наконец, неожиданно громогласная:

– Я вас всех ненавижу.

Все обернулись, а Женя поползла рукой выхватить микрофон, но Варя отмахнулась и продолжила.

– Ненавижу вас всех.

В кармане брюк у нее был ангел, и сейчас она его теребила и наконец разорвала его плотное бумажное тельце. Он распался, кусочек прилип к ладони, кусочек остался в кармане. И она сказала что-то, как бы раздеваясь при всех своим единственным чувством. Ведь она ненавидела Николая Сергеевича в равной степени с Ириной Петровной и прочими именами и отчествами, она ненавидела Женю и ее подруг, ненавидела своих одногруппниц и особенно тугую косичку, ненавидела все добро и все зло на земле, потому что понять, где она в этом всем, было невозможно, и ее ангелок распался, и ее детство было очень далеко.

– И вы! И вы! Со своими… примирительными… идеями! Не видите, какая все это хуйня?! Идите вы… – она хотела сказать «идите вы на хуй», но что-то не позволило ей, и она сказала: – Идите в жопу! – и она бросила микрофон на парту, сбежала вниз по лестнице и выпорхнула, и всем показалось, что белое бумажное крылышко замялось резким ударом дверей друг о друга и, оторвавшись от сильного тела, упало на пол.

– Нет, ну так тоже нельзя… – прошептала Женя, и, переняв микрофон, отряхнулась, извинилась и сказала что-то конструктивное.

Мокрица

Именно здесь Лена впервые заметила, что дом наводнен подобиями морских существ. Когда она накидывала на ведро тряпку, чтобы та просохла после уборки, получалась медуза. Мокрая ворсистая тряпка шевелила полами как щупальцами. По ним сползали и разбивались о паркет капельки воды или яда. Даже больше похожие на яд, чем на воду, из-за неземного бирюзового цвета стенок ведра и кислотной розовости тряпки. Ядовитую медузу Лена оставляла просыхать и, получается, умирать на балконе под жжением солнца. Здесь оно грело пространство как бы всполохами, будто воздух все время горел и местами невидимо взрывался. На балконе образовывалась граница между горячей сухостью снаружи и аквариумной сыростью внутри.

Лена редко покидала свой аквариум, сама ощущая себя чем-то подводным. Не повелительницей, а сожительницей всех этих тряпичных медуз, штор-водорослей, кружек-ракушек, дельфина из гладильной доски, многочисленных хаотично перемещающихся мелких рыбешек: его неуловимых носков, трусов, наручных часов, электронных сигарет, пульта от телевизора. Она чувствовала себя на равных с вещами и часто, когда ложилась отдохнуть на диван посреди дня, ощущала, что лежит не одна, а с проводами от ноутбука и что их пластиковые мышцы тянутся от усталости подобно ее собственным, а одеяло испытывает ту же страсть к согреванию, что и она, когда обнимает его, отвернувшегося во сне к стене.

Здесь, в этой однушке, в этой хрущевке, в этом краю, где все было чужестранным, она иногда замечала прозрачных мокриц, ползущих по кафелю. Они проползали у края ее босой ступни, пока она сидела на унитазе и разглядывала пол, вылезали из-под кружки на кухне или пробегали под тяжелой шторой, возносящейся к потолку на ветру. Мокрицы были прозрачными и тонкими, бледными до несуществования. Поэтому, когда она их замечала, ей казалось, что она видит и не видит одновременно, что они есть и как бы их нет. Она чувствовала себя на них похожей, когда спокойно и отчетливо произносила «здравствуйте», но соседи поднимались или спускались, не поворачивая головы. Словно в этом подъезде и в этом доме все были глухими. Или словно Лены здесь просто не было.