Яблоки и змеи: читать начало книги онлайн

Богоматерь

Перепеленала младенца. Она совсем не хотела этого. Иногда думала, в какую из ночей они с ним зачали. Зачадили. Они ведь это делали каждую ночь и предохранялись. И потом врач с таким едким полукивком недоверия смотрела, будто думала: грех, грех, обожаю смотреть на грех и его исходы, я ведь для того и выбрала профессию рассматривать женское лоно. Первородный грех, как значительно. И все чувствовали свою связь с грехом, когда приходили к гинекологу.

Меня разорвет на части. А потом все срастется. Надеюсь, быстро. Иначе не знаю, как смогу жить. Без радостей! Придется все время ублажать его ртом – а меня? Колоссальная боль. Это из-за греха. И слезы младенца.

А можно не грешить? Если используешь презерватив, вероятно, грех соития не считается. Ведь тогда никаких детей не будет, а значит, ни новых страданий, вплетающихся во всемирную паутину боли, ни нового поставщика мусора для умирающей экологии и никаких студенческих митингов. Но презервативы не перерабатываются. Тогда лучше таблетки. Но бывают вредны для здоровья, и надо идти к врачу, чтобы подобрать. А там стоит только озвучить просьбу, как окажешься грешным. Неизбежно. Любой человек – боль жизни.

Я такая умная. А его папа – как непривычно называть его папой – просто гений. Вот у него нос сейчас как грецкий орешек в разрезе, а вырастет – будет как груша и будет дышать пластиком.

Удивительно, что, когда ребенок рождается, его колошматит по попке медсестра, и он оживает.

Она ехидно усмехается, думая, что так и со взрослыми.

Он вырастет гением. Главное – не давить на него. Или давить? Не любить или любить? Но он напишет симфонию, создаст литературный кружок, у него будет дар к натуралистической живописи – чего не хватает в XXI веке, и я буду помогать ему. В толстой великой книге, вроде «Войны и мира», под названием будет эпиграф: «Маме», ну и «Папе». Ха-ха.

«Безмерная нелюбовь»… явно не будет сочетаться, и меня его поклонники проклянут. Тогда… «Безмерная любовь матери помогла мне вскарабкаться на вершину литературного творчества. А я еще кулинар. И певец. И поэт. У меня есть сборник. Мама, моя мама, спасибо тебе!»

Нет.

Пошловато. Он же должен быть хорош во всем, но кичливость – не лучшее. Актер? Актер, не дающий интервью, – глупость. Зачем они еще нужны, на сцене все равно никто их не смотрит. А в кино – это не актер.

Я помню, я играю… Игра моя заслуживает Оскар, когда твой папочка тебя делает. Но уж как ему приятно… Дурак. Хоть бы раз…

Часто ворую чужие мысли. Хотя, если подумать, что ни мысль – любая сворована. О чем думала богоматерь? Когда? Да когда угодно. Интересно узнать хоть одну ее мысль. Уверена, святых было мало. Откуда она вообще знала, что ночью ее не раздел кто-нибудь знакомый во сне? Иосиф, например? С чего вдруг все решили, что это бог? Отчего моему ребенку не быть богом? Так, если подумать, ребенок – для любой матери бог. Хотя я этого совсем не чувствую. Я воспитана быть независимой. Любить мужа и ребенка как самое себя – это в прошлом. Любить как самое себя… В наше время с самооценкой проблемы, прямо-таки бич. И у него будут.

Она кивнула на шевелящийся грецкий орех на столе.

Кстати, мы с твоим папой трахались на этом столе. Как удивительно устроена жизнь в пределах стен. Скоро ты здесь все измажешь пюре, а потом подрастешь, и мы сплавим тебя в лагерь и снова потрахаемся. А потом еще подрастешь и сплавишь нас в дом престарелых, а сам приведешь сюда смазливую, как я, бабенку. Ясно, что будет. Если, конечно, твой папа не станет импотентом через 10 лет. А может. Говорят, простатит – это бич. Ничего, сейчас везде полно морепродуктов. Еще имбирь помогает.

Кстати, люблю имбирный чай. Жжется и горек.

Так сладок мед, что наконец он горек. Видела в инстаграме у Светы. Красиво. Избыток вкуса убивает вкус.

Говорят, не нужно копаться в произведениях, чтобы понять их смысл. Только намудришь. Что правда, то правда. Некоторые вещи так и вовсе бессмысленны. Писать надо так, чтобы все понимали – так еще учительница в школе говорила. По истории. Думаю, у нее производственная травма…

Вот Пушкин пишет – и все ясно. И хорошо. Отчего бы всем так не писать? Всё бы мир был лучше.

Трамплин

Она возвращалась домой, когда над полями уже начал подниматься туман. Стояла середина августа, и после тяжелой жары, к вечеру резко холодало. Ее загорелые ноги кусали комары и мошка. Вообще, странное лето. Она била по икрам, приплясывая от раздражения, и маленькие капельки крови разлетались по коже вокруг раздавленного комарьева тельца.

Проходя сквозь поле мимо доломитового карьера, церкви и кладбища, она все оборачивалась, чтобы проверить, не идет ли кто за ней. Но там никого не было, разве что туман, все гуще и гуще над душистыми травами и кучами строительного мусора, и ей думалось, что если на нее все же смотрят, ну, например, с того конца поля, то ее уже почти не видно, и только рыжая голова, как незажженная спичка, проваливается во влажный серый коробок вечера.

Ей хотелось пройтись одной. Сейчас казалось, что, если Лев возьмется ее провожать, его присутствие осядет чем-то назойливым, комариным. Вместо того, чтобы смотреть на свечение простора и замечать, как на щеках выпадает роса, придется задирать голову и рассматривать его подбородок, кадык, шею. Слушать его вместо птиц. Ей одновременно хотелось этого и не хотелось. И еще она думала о сырниках, которые бабушка всегда готовит к ужину, а не к завтраку. Они получаются у нее мягкими, как сахарная вата, и тоже тают во рту. И она ужасно голодная, посыплет их, чуть подгоревшие кругляшки из теста, сахаром и будет жевать, пока бабушка, под вечер немного суетливая, будет бегать по тесной кухоньке, почти все место в которой занято русской печью, и что-то смахивать, подогревать, доставать и убирать. Из большой комнаты будет доноситься телевизор. Старая антенна ловит всего два канала – Первый и ТВЦ. А по ТВЦ вечером показывают детективы. Она смотрит их с дедушкой, и они соревнуются в угадывании убийцы. Она и сегодня будет смотреть молча и ничего никому не скажет.

Лев живет на одном конце села, а она – на другом. Поэтому от озера ему быстрее через пролесок, а ей – через поле. Там, когда они остались одни, а солнце уже опустилось за деревья, Катя улыбаясь сказала, что хочет прогуляться в одиночестве. Ему еще больше захотелось что-то сделать, но что – непонятно. Поэтому он ее ущипнул за ногу. Она вскрикнула, рассмеялась, потерла ляжку и убежала, закинув за спину полотенце.

Ей как будто нравилось, что он щипается, просто потому, что его прикосновение оказывалось скорее приятным, а вот после расплывались синяки и ноги потягивало, словно они не на своем месте. Она долго ворочалась в кровати, замечая, как боль, растекаясь, переходит от пятна к пятну. Ей представлялось, что в каждом синяке – маленькая энергетическая сущность. Они посылают друг другу сигналы и разрастаются в целую сеть боли, захватывающую ее организм, как паразит пожирает кусты, оплетая их тонкой белой вязью.

Весь день она провела на озере с подругами. На пятерых одно полотенце и бутылка теплой колы. Полотенце постелили на утоптанную траву и уселись на него краешками бедер, чтобы все уместились. Место, где расположились девочки, считалось укромным. Это озеро было дальше всего от деревни, берега его поросли высокими травами, которые ветер вытягивал по земле. Как влажные косы дев, они завивались в полумесяцы, сытые и святые. Путь к озеру пролегал по песчаным тропинкам сквозь негустые сосновые боры, высокое невытоптанное поле, а затем по краешку глубокого карьера, заросшего лесом, от земляных стен которого постоянно откалывались куски, уволакивая за собой сосны, кусты, сигаретные окурки и осколки бутылок. Катя помнила, что лет десять назад, когда они с отцом приходили сюда гулять, он, посадив ее на плечи и крепко сжав хрупкие коленки ладонями, показывал слетевшую в карьер после бандитских разборок «Волгу». Она расщепилась как атом вместе с тем, кто сидел внутри нее. Катя так живо представила себе это падение, эту смерть незнакомца, что с годами уверилась, что видела ее на самом деле. Сейчас «Волги» уже не стало. Она растворилась во рту леса.

И озеро утопало в молодости, прорастая из темного торфа. Сегодня был такой день, когда всем, как думалось Кате, казалось, что скоро и неизбежно закончится что-то очень важное. Ну или не закончится, а только начнет заканчиваться. И все об этом молчат – это Катя прекрасно понимала, – потому что если сказать, то все случится быстрее, все поторопится – время, солнце, конец света, мамин крик, мало ли что еще. Вслух нельзя, можно только внутри.

Недавно пацаны соорудили трамплин. Срубили большую крепкую сосну, общипали, пошкурили и сверху прибили длинную фанеру, а часть ствола вкопали в берег. Это был трамплин по памяти. Лет десять назад здесь уже был один такой, но развалился. Девочки пришли его опробовать, и Катя знала, что ей прыгать первой, как самой крутой и смелой. Теперь они сидели на полотенце в нерешительности, сплетаясь тонкими голосами в звук августовского дня. Крупнолицая скучающая Лена общипывала верхушки замятых полотенцем травинок, а Саша, подстриженная как воробей, рассказывала, что вчера у них куры разбежались по участку и они с бабушкой загоняли их обратно. Саша ненавидела кур, но ее заставляли за ними ухаживать.

– Нет, я просто не могу их видеть, особенно петуха, – возмущалась она, механически взбалтывая бутылку колы.

– Да уже всех твои куры задолбали, и бутылку не тряси, чё ты трясешь, – Ира выхватила бутылку и спрятала за спину.