Яблоки и змеи: читать начало книги онлайн

– Да перестань! – Саша приподнялась и вытянула обе руки, чтобы перехватить колу, но потеряла равновесие и грохнулась на Иру, а та на Лену, и все они покатились, царапаясь и хохоча.

Саша стаскивала с Иры футболку, чтобы та наконец отвлеклась от бутылки – борьба стала уже делом принципа.

– Фу, ты потная! – закричал кто-то.

– Ты тоже, боже блин!

– Да купаться надо, душно!

Все стали раздеваться, и Катя стянула с себя топик и скинула резиновые тапочки.

– Я первая с трамплина, – бросила она девочкам-цыплятам, копошащимся на полотенце.

– Да кто бы сомневался… – донеслось из клубка.

Много силы было в Кате, много жизни. И ей хотелось всю эту силу свернуть в огромное полотно, прикрепить на длиннющую палку флагом и всегда нести ее перед собой. А это значило – первой (и единственной) вскарабкиваться на сосну над обрывом по почти гладкому стволу; когда танцуешь, не думать о том, как выглядишь, а только как можно сильнее задирать руки и ноги, да так, чтобы ногу научиться заводить за голову, а руки сплетать в колосок; батон съедать по дороге домой из магазина, смахивать крошки с губ тыльной стороной ладони и улыбаться зубами, когда на тебя замахиваются половником. Еще это значило всегда чувствовать себя чуть старше и умнее других, чуть лучше, чуть сильнее, чуть превосходнее. Катя любила это превосходство, любила победу в несуществующем соревновании, неважно, из пня пьедестал, из золота или из пластика. Теперь она ставила ногу на линию, где дерево-трамплин уходило в землю, и чувствовала, как между пальцев проскальзывают крохотные глиняные камушки. Было страшно споткнуться, и сложно держать равновесие от волнения, но она шла. Дерево казалось таким длинным. Сначала под ним была земля, затем начался склон, и вот уже темная вода, а в ней – пятна кувшинок. Но потом исчезают и кувшинки, и вот под фанерой трамплина только темная торфяная вода. Кате хочется ее выпить. Или слиться с ней. Или танцевать в ней. Кате хочется относиться к этой воде как к сестре. Она приседает, сначала легонько, чтобы передать дереву своей силы, потом резче. Сзади визжат девчонки, хохочут и подбадривают: «Давай, Катю-у-уха-а-а-а!» Она подпрыгивает и летит, как гласные ее имени, в воду через небо, ноги, калейдоскоп деревьев, танец водорослей, успевая схватиться за ветер из неведомой стороны. В детстве Катя ныряла как можно глубже, силясь нащупать на дне источники ледяных потоков, щекочущих ноги и живот. С каждой попыткой все меньше она верила в дно и все больше – в бесконечную глубину. Хорошо, не нужно дна, дай только вечно чувствовать себя рыбой в тебе. И оно давало.

Теперь Кате больше не нужно было глубины. Она рухнула в воду, ударившись животом и подбородком, но с открытыми глазами, чтобы видеть, как толпы лимонных от солнца пузырьков взметнутся вверх, играя с ней в догонялки. Смешав ледяную воду и согревшуюся, она вынырнула и вдохнула с визгом: «Кла-а-а-а-а-а-а-ас-с-с!»

И осмелевшие девочки побежали, царапая ноги о корешки, прыгать. Только и видно было, как сверкает битая на куски вода. Кто-то уплывал из-под трамплина в кувшинки и путался в них, демонстрируя свое бесстрашие, кто-то распластывался на берегу под водой как делают крокодилы, глаза вверх, а руки крепко вцепились в парочку озерных мидий, превратившихся почти в камень. Катя подплыла сзади к Саше, которая барахталась среди водорослей, и мазнула ее под водой по ноге, и та в истерике, рывками брызнула к берегу, забыв свою смелость. Лена с Ирой легли на берег животом, набрали в рот воды и плевались, звонко, как два фонтана или два кита. Катя схватила Иру за пятку и подтянула к себе.

– Давай, забирайся на спину, я тебя поподкидываю!

Ира вскарабкалась Кате на спину, пытаясь удержаться в полуневесомой позе, и ждала, пока та на счет «три» выпрыгнет из-под воды, выталкивая Иру высоко в воздух. И еще раз. И еще.

Подустав, Катя попятилась в глубину. «Я сплаваю», – крикнула она всем и оттолкнулась ногами от песка, разводя руками воду. Что-то ее встревожило. Ей казалось, это неведомое что-то должно измениться.

Кате нравилось в этом озере то, что с берега оно казалось очень большим, а на деле пересечь его можно было минут за пять. Противоположный берег зарос ряской и кувшинками, их густая полоса была для Кати границей заплыва. Она плыла немного как лягушка, потом как собачка и пару гребков брассом, проверить, как вытянутся и напрягутся все мышцы. Сзади подруги бились о воду и плескались, их голоса терялись меж сосен, а она смотрела только вперед. В рот полезла ряска, и она развернулась, глубоко нырнув. Солнце теперь светило ей в лицо, и зеленые кусочки подводных трав налипли на ресницы, от этого было ничего не видно. Она глубоко задышала, гребла все быстрее, подныривая, чтобы омыть лицо. Но сердце уже забилось тяжелым стуком испуга, воздуха перестало хватать. Ледяные потоки перепутались в ногах и тянули ее вниз как гимнастические ленты. Захлебываясь, она торопилась, уходила под воду и торопилась еще больше. «Справиться с паникой, папа говорил, справиться с паникой», – повторяла она про себя. Одна нога пропала, как будто ее никогда и не было, и вторая билась об упругую воду, почти уже обессилев. «Неужели никто не видит, что я тону», – подумалось ей сначала, а потом она усилием воли, каким-то неимоверным усилием, стоившим ей детства, вернула себе власть над второй ногой. Плавно и решительно она поплыла к берегу и, жмурясь, едва разглядела знакомый высокий силуэт, а вокруг него как бы много фей, прыгающих, смеющихся, забывших обо всем.

Катя нащупала ступнями песок, встала и умылась. Все еще почти ничего не различая, она стала выходить из воды, царапаясь о камни, но принимая эти раны без сопротивления или не находя сил сопротивляться. «Ой, Катя… – послышалось с берега, – а тут к тебе гости». «Ага, Лёв, смотри, она вот плавала у нас… пловчиха».

Лёва был наголо бритый мальчик лет четырнадцати, из местных. Мать его работала в колонии для рецедивисток на окраине поселка, а отец плотничал. Они не были ни нищими, ни счастливыми, скорее просто работящими и по выходным бухали. Лёва, а с ним его братья и товарищи бездельничали, катались на велосипедах, вскрывали заброшенные избушки, пару раз дрались друг с другом, но в остальном жили спокойно и летом ходили к приезжим играть в приставку или в компьютер, это им очень нравилось. Еще пару лет назад Лёва заприметил девочку, из летних, с гривой и сразу ее себе присвоил. Он, значит, лев, а она – львица. Она и вела себя соответственно. И сейчас он видел, что она наступает на острые подводные камешки, а голова поднята, как у скульптуры царя Ивана Грозного. В прошлом году всю зиму он о ней думал и даже пару раз позвонил ей по домашнему телефону, но не решил, о чем говорить, поэтому гордо молчал в трубку. Она как будто не понимала, что нравится ему, что его намерения очевидны и неизменны и что деваться ей некуда. «Дурочку строит», – так он это называл. Сейчас она поднималась и глядела исподлобья. В этом было что-то от презрения. Но он стоял неподвижно, руки засунул в карманы спортивок, чтобы лишний раз не дернуться, и тоже на нее презрительно смотрел, хотя и чувствовал какой-то тоскливый восторг.

– Ну что, Катюха, как искупалась? – спросил кто-то из девочек. Катя попыталась ответить, но в горле у нее стояла вода. Она кивнула, показала «класс» и отвернулась.

– А к тебе вот Лев пришел, – девочки поглядывали то в одну сторону, то в другую. Они знали, что Катя обычно ведет себя по-взрослому, когда приходят мальчики: улыбается им, строит глазки, иногда даже жмет пацанам руку. Больше никто из девчонок на это не решался, да им никто и не протягивал рук. А теперь она была такая странная, скукожилась, как испуганная жаба, куталась в руки, терла икру левой ноги ступней, а потом совсем убежала в кусты. Лев пошел за ней, а она только буркнула что-то и махнула рукой, мол, иди отсюда.

– Чё за драма у них? – один из пацанов подошел к девичьей кучке.

– Не-знаю-не-знаю-не-знаю… – ответили ему хором.

Все были напряжены. Здесь, в маленькой общине, чужие разлады касались каждого. Ира попыталась отвлечься, поблагодарила мальчиков за трамплин, мол, прыгать с него очень весело, и правильно, что они выбрали ствол подлиннее, ноги даже не касаются подводного песка, когда ныряешь с разбегу. Все друг другу покивали, но головы постоянно дергались, оборачивались к кустам, где пряталась Катя. Такое поведение было неподобающим – становилось неловко, любопытно и боязно. Нарушалась коллективная безмятежность.

Кате казалось, что она сейчас развалится. Легкие и горло жгло, ноги не держали, их колотило крупной частой дрожью. Она пыталась стоять, но, спрятавшись за кустами, рухнула прямо на колкий ельник. Стараясь бесшумно выплюнуть воду, засевшую где-то глубоко внутри, она стала давить себе на грудь и превратилась в тихий лесной фонтан, из таких, которые видела в Петергофе, когда однажды ездила туда с родителями. Ей не хотелось признаваться, что она, такая гордая и сильная, может на ровном месте утонуть в озере. Бульк – и не было. А главное, никто не заметит. Девочки хватятся, только когда Лёва не дождется и уйдет обратно в село. Они станут искать ее и, может быть, даже подумают, что она вылезла на том берегу, забралась на сосну и сидит, осматривает владения – ее озеро, ее карьер, ее поле. Они покричат, она не откликнется. Тогда-то они запаникуют, а Катя – Катю уже будут объедать рыбы. Ее волосы-водоросли никогда не высохнут, наполнятся теменью воды, и все у нее внутри прогоркнет, впитав озерный торф. Катя уже совсем перестанет быть Катей, когда ее хватятся.

Ей так хотелось домой. Рассказать обо всем бабушке, получить подзатыльник за то, что позволила себе утонуть, спрятаться под столом, где у нее домик – свой собственный, еще с детства. Начать читать самую глупую детскую книжку, хоть Мойдодыра, но чтобы это было знакомо. Но как же она уйдет? Она не может просто взять и уйти. Вдруг они догадаются…

Лев стоял чуть поодаль и закрывал собой ее мраморную фигуру. Он понимал, что с Катей что-то случилось и это секрет. Никогда еще эта яркогубая девочка не выглядела так жалко. Она напоминала его полумертвую тетку, давно не встававшую с постели. Мать ухаживала за ней, меняла подгузники, купала в ванной и часто заставляла Лёву помогать. Тот сначала боялся, потом брезговал, а теперь стал ненавидеть все несовершенное, недостаточно сильное. Он сравнивал тела с лопнувшими футбольными мячами или прохудившимися бочками. Залатать можно, но на черта оно нужно, если можно достать новое и не париться. Но Катю не хотелось выкидывать. Теперь она ему принадлежала. Внутри у него не родилось никакого коварства. Он только улыбнулся и подумал: «Наконец-то».

Когда Катя очнулась, он поднял ее, вывел на берег и усадил на полотенце.

– Она устала просто, – сказал он и приобнял ее. – Долго плавала, да?

Катя теперь еще больше, чем прежде, ощущала, что тонет и что нужно выбираться. Семь пар любопытных глаз, ничего никогда не прощающих, рыскали по ней, ища объяснений. Как Лев щипал ее, словно откусывая от тела крохотные кусочки, так они смотрели, будто им разрешалось думать, как приготовить Катю, в чем ее замариновать, как скрутить ей руки и ноги, чтобы она уместилась на противень. Она отряхнулась и сказала, снова гордячески поднимая голову:

– Да все нормально, ребят, расслабьтесь. Хотела вас подразнить.

Этого объяснения всем хватило. Девочки снова побежали прыгать с трамплина, уволокли за собой пацанов, и даже Лев пошел купаться, а Катя осталась одна, стараясь сделать вид, что ничего не произошло. Но, сидя боком к воде, ощипывая махровый край полотенца, она чувствовала на себе частый ребристый взгляд. Лев посматривал. Он за ней следил. Поймав один из таких взглядов, Катя попыталась дать ему отпор, но от ее надменности ничего не осталось. Стакан-по-имени-Катя был полон озерной воды и стыдливого страха.