– Ты… осуждаешь меня? – спросила я, осторожно взглянув в его лицо.
– Нет, – холодно отозвался он. Воздух вокруг нас казалось, затрещал от напряжения.
– Понятно.
Створки лифта с ленивым скрипом разошлись, приглашая войти. Я ступила первой, в момент, оказавшись напротив Тимофея. Он почему-то не входил. Мы стояли напротив друг друга, только по разные стороны.
– Тим, ты… не заходишь?
Он медленно вытащил из кармана зажигалку – чёрную, с выгравированным узором, который я не могла разглядеть. Его длинные пальцы небрежно щёлкнули колпачком, и этот резкий звук эхом отозвался в пустом коридоре. На губах Тима заиграла ухмылка – не добрая, не тёплая, а хищная, как у волка, который знает, что добыча уже в его власти. Огонёк зажигалки вспыхнул, осветив идеальное лицо Тимофея, и тут же погас, оставив в воздухе едва уловимый запах бензина.
– Ломаешь мои планы, принцесса, – произнёс он низким голосом, с хрипотцой. В его взгляде читалось что-то опасное, заставляющее меня чувствовать себя маленькой и уязвимой.
– Что? – я растерялась, пытаясь понять, что он имеет в виду. – Я думала, мы вместе поедем…
– Нам всегда было не по пути, – сказал Тим, как отрезал. – А ты все испортила.
Макаров неожиданно развернулся и направился в сторону лестничной клетки, оставляя меня одну. Но казалось, не только в этом лифте, а вообще одну.
Глава 28
С того странного разговора прошло несколько дней, мы с Тимофеем почти перестали разговаривать. Он будто возвел стену между нами, решив, что так ему будет проще. А я… я молча тосковала даже по тем мелочам, что позволяли нам быть ближе. Например, банальное “доброе утро” или “добрых снов”. Ничего важного в этих словах не было, но теперь, когда и их у меня забрали, я поняла, как много они значили.
Макаров не здоровался со мной, он лишь сухо спрашивал: “поехали” или “во сколько пары заканчиваются”, на этом все.
Когда в субботу Тим не пришел ночевать, я поняла – пора покинуть его квартиру. Я что-то сделала не так, чем теперь напрягала его. Возможно, своим присутствием, возможно, чем-то еще. Мне хотелось подойти и спросить об этом с глазу на глаз, но Макаров всем своим видом показывал, что говорить со мной не готов.
Утром в воскресенье я собирала вещи, чтобы вернуться к бабке. Каждая вещь, которую я укладывала в сумку, казалась тяжелее, чем была на самом деле — будто я складывала не одежду, а свои собственные надежды, которые так и не оправдались. Глупая… какая же я глупая. А ведь Маринка говорила, беги от него. Не отдавай ему свое сердце. А я… пообещала, что у нас будет будущее.
Когда входная дверь внезапно хлопнула, я вышла из комнаты и увидела Тима в коридоре — бледного, с темными кругами под глазами, словно он не спал несколько дней. Его куртка была мятая, волосы растрепаны, а взгляд рассеянный, будто он не здесь, а где-то далеко.
— Тим? — тихо позвала я, но он лишь мельком взглянул на меня и, не сказав ни слова, прошел в гостиную. Я последовала за ним, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги. Он рухнул на диван, даже не сняв обувь, и в тот же момент, кажется, отключился. Его грудь медленно вздымалась, но лицо было таким изможденным, что я едва узнала его.
Подойдя ближе, я осторожно взглянула на Макарова. Он же… не болен? Где он вообще был?
— Тимофей, — снова позвала я, и, не услышав в ответ ничего, зачем-то наклонилась и едва ощутимо коснулась губами его лба. Кожа была горячей, почти обжигающей.
— Господи, Тим, что с тобой? — прошептала я, но он не ответил, лишь слегка пошевелился во сне.
Переживания о себе, будущем и переезде, улетучились. Сейчас я могла думать только про здоровье Макарова, поэтому, не медля ни минуты, бросилась за влажным полотенцем, таблетками и в целом за всем, что могло помочь. У него явно была высокая температура.
Весь день я выхаживала его, как могла: прикладывала холодное ко лбу, заставляла пить воду, когда он приходил в себя, давала через каждые шесть часов жаропонижающие.
Тим никак особо не реагировал, словно и не понимал толком, что происходит. Периодически он просыпался, а потом опять проваливался в тяжелый сон, бормоча странные фразы: “Нельзя…”, “Не могу…”, “Не имею права…”. Эти слова звучали как обрывки какого-то внутреннего диалога, который он вел сам с собой, и от этого мне становилось еще тревожнее.
Ближе к шести Тим стал приходить в себя. Его веки дрогнули, и он медленно приподнялся на диване, опираясь на локти. Я облегченно выдохнула. Наконец-то! Иначе бы точно пришлось вызывать скорую.
К тому моменту я успела приготовить куриный суп — простой, но горячий, с легким ароматом, который, как я надеялась, хоть немного его взбодрит. Да и голодать – не дело. Итак, его организм явно ослаб, раз дай сильный сбой.
— Как ты? — мягко спросила я, ставя миску с супом на столик рядом. — Тебе было бы неплохо поесть.
Тим повернул голову, его взгляд был мутным, но в нем уже проступала знакомая резкость. Он нахмурился, словно мои слова его раздражали.
— Что ты делаешь? — прохрипел он недовольно.
Я замялась, не сразу поняв, что почем.
— А это... я клала на твой лоб мокрое полотенце, боялась, что препараты не справятся…