Тайная история советско-китайских отношений. Большевики и китайская революция (1919—1927): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Давая характеристику тогдашним сектантским настроениям в КПК, один из руководящих деятелей китайского коммунистического движения, Цюй Цюбо, отмечал впоследствии в докладе VI съезду Компартии Китая (июнь–июль 1928 г.): «Существовало как будто бы левое течение в наших рядах, которое не желало входить в Гоминьдан, не желало вместе с буржуазией делать национальную революцию. Потом они, эти товарищи, пошли на компромисс с Коминтерном и сочли возможным войти в Гоминьдан, но не все. Промышленные рабочие не должны входить в Гоминьдан… Есть и такое мнение, тоже компромиссное, что на севере рабочие не должны вступать в Гоминьдан, а на юге должны вступать там, где имеются организации Гоминьдана»[207].

Серьезные колебания внутри КПК по вопросу о едином фронте, разумеется, сказывали сьи на политике Сунь Ятсена, сдерживая в известной степени намерения последнего реорганизовать Гоминьдан. В этих условиях особую роль в ускорении процесса создания единого фронта сыграли Коминтерн и СССР.

В марте 1923 г. большевистское руководство приняло решение оказать Сунь Ятсену по его просьбе необходимую помощь. 1 мая 1923 г. Сунь Ятсен был извещен об этом[208]. 16 августа Сунь Ятсен направил в СССР миссию в составе двух гоминьдановцев — Чан Кайши (глава миссии) и Ван Дэнъюня и двух членов КПК — Чжан Тайлэя и Шэнь Динъи. Эта делегация прибыла в Москву 2 сентября и в течение трех месяцев (по 29 ноября) знакомилась со структурой партийных органов, включая ЦК РКП(б), изучала работу советов, посещала воинские части, встречалась с руководящими деятелями Советского Союза[209]. По просьбе китайской делегации и с ее участием Президиум ИККИ выработал в ноябре 1923 г. резолюцию по вопросу о национальном движении в Китае и о Гоминьдане, в которой была дана новая трактовка «трех народных принципов» Сунь Ятсена. Коминтерн предложил Гоминьдану последовательную программу антиимпериалистической, национально-демократической революции, ключевым моментом которой являлся призыв к радикальной аграрной революции и национализации промышленности[210]. После принятия этого документа 28 ноября Президиумом ИККИ он был передан Чан Кайши. Чан доставил его Сунь Ятсену, который по крайней мере формально принял почти все рекомендации Коминтерна за исключением предложений по аграрному вопросу. Резолюция Президиума ИККИ будет им положена в основу второго раздела Манифеста, который получит одобрение I съезда ГМД в январе 1924 г.

В соответствии с ранее высказанной Сунь Ятсеном просьбой летом 1923 г. в Гуанчжоу из СССР была направлена первая группа военных советников. В начале октября того же года в Гуанчжоу по приглашению Суня приехал советский коммунист Бородин, который совместил функции представителя Коминтерна при ЦИК КПК с постом «высокого советника Гоминьдана». Вслед за Бородиным в распоряжение правительства Южного Китая прибыли другие советские политические и военные советники[211]. В беседах с ними Сунь Ятсен живо интересовался опытом партийного, государственного и военного строительства в Советской России, ее позицией в международных вопросах. Незадолго до того Сунь Ятсен вступил в переписку с Караханом, возглавлявшим советское полпредство в Пекине[212]. Посланник СССР старался оказать на Суня влияние, с тем чтобы ускорить реорганизацию Гоминьдана и радикализацию национальной революции.

Все эти усилия в конце концов принесли плоды[213]. В ноябре 1923 г. Сунь Ятсен опубликовал «Манифест о реорганизации Гоминьдана» и проект новой программы партии. 1 декабря он выступил с речью о реорганизации на конференции ГМД в Гуанчжоу. В ней он в качестве цели определил создание мощной массовой партии, опирающейся не только на армию, но и на гражданское население. Он, в частности, заявил: «Сейчас к нам из России прибыл наш хороший друт Бородин. Русская революция началась на шесть лет позднее нашей. Однако русские сумели в ходе одной революции долностью осуществить свои идеи, положение революционного правительства там с каждым днем становится все более прочным. Почему же русские смогли, а мы не можем одержать победу? Они победили потому, что в борьбе принимала участие вся партия, которой помогали войска. Мы должны учиться у России ее методам, ее организации, ее подготовке членов партии, только тогда мы можем надеяться на победу»[214].

Развитие связей между Гоминьданом и СССР и прибытие в Гуанчжоу на помощь Сунь Ятсену советских советников не могло не оказать воздействие на руководство КПК. Ноябрьский (1923 г.) пленум ЦИК КПК фактически осудил «левацкие извращения» политики единого фронта, приняв решение о конкретном участии коммунистов в реорганизации Гоминьдана. В одобренной пленумом резолюции «О плане развития национального движения» подчеркивалось: «Там, где существуют организации Гоминьдана, например, в Гуандуне, Шанхае, Сычуани, Шаньдуне, наши товарищи обязаны в них вступить, оставаясь одновременно в рядах КПК. Где их нет, в особенности в Харбине, Фэнтяне [Шэньяне], Пекине, Тяньцзине, Нанкине, Аньхуэе, Хубэе, Хунани, Чжэцзяне, Фуцзяни, наши товарищи должны их создать»[215]. В резолюции указывалось также на необходимость «выправления политической позиции» Гоминьдана. Под этим подразумевалось прежде всего следующее: добиваться того, чтобы Гоминьдан вел антиимпериалистическую пропаганду и предпринимал соответствующие практические шаги, ни в коем случае не блокировался с милитаристами, а укреплял свои силы путем опоры на различные народные организации. Пленум вменил в обязанность коммунистам и соцсомольцам создание внутри объединенной партии собственных конспиративных организаций, члены которых были обязаны во всех своих заявлениях и практических действиях, носящих политический характер, следовать руководству КПК. Перед коммунистами ставилась задача бороться за то, чтобы «занять центральное положение в Гоминьдане». Но при этом подчеркивалось: «Если для реализации данного курса отсутствуют реальные возможности, то ни в коем случае не следует применять силу»[216].

25 декабря 1923 г. Центральный исполнительный комитет КПК издал за подписями председателя ЦИК Чэнь Дусю и секретаря Ло Чжанлуна «Извещение № 13», в котором вновь обязал всех коммунистов на местах вступать в Гоминьдан и прилагать максимум усилий для активизации работы по его реорганизации, в ходе выборов делегатов на I съезд Гоминьдана стараться обеспечить избрание помимо коммунистов «сравнительно прогрессивных людей». ЦИК КПК подчеркнул необходимость подготовить условия для того, чтобы на самом съезде можно было «исправить старые ошибочные гоминьдановские взгляды»[217]. Специальные эмиссары ЦИК были направлены в местные партийные организации для реализации этих установок. Дэн Чжунся выехал в Пекин, Баодин, Тяньцзинь, Цзинань, а Ли Дачжао — в Хубэй и Хунань. Линь Боцюй же отправился в Гуанчжоу, где возглавил гуандунское издательство «Гэмин пинлунь» («Революционное обозрение») и принял участие в составлении проекта Манифеста I съезда ГМД[218].

I съезд Гоминьдана проходил в Гуанчжоу с 20 по 30 января 1924 г.[219] К тому времени в Гуанчжоу, а также в провинциях Цзянси, Хунань и Хубэй насчитывалось более 11 тыс. членов Гоминьдана; данные по остальным районам страны неизвестны. Гуанчжоуская организация была наиболее многочисленная — 8218 членов. Свыше 2 тыс. человек насчитывала цзянсийская провинциальная организация и по 500 — хунаньская и хубэйская. Более 300 гоминьдановцев работали в Ханькоу[220]. В КПК в то время было всего около 500 человек[221]. Даже если представить, что к I съезду ГМД большинство коммунистов уже вступило в Гоминьдан, что на самом деле не соответствует действительности, КПК в сравнении с Гоминьданом по-прежнему выглядит как небольшая местная ячейка последнего — менее 5 процентов от партии Сунь Ятсена.

Коммунисты вместе с тем были чрезвычайно активны внутри и вне зала заседаний съезда. Среди 198 делегатов только 165 фактически присутствовали на сессиях. Из них 23 человека были членами КПК (почти 14 процентов), в том числе Ван Цзиньмэй, Ли Вэйхань, Ли Дачжао, Ли Лисань, Линь Боцюй, Лю Бочуй, Мао Цзэдун, Сюань Чжунхуа, Ся Си, Тань Пиншань, Хань Линьфу, Цюй Цюбо, Чжан Готао, Чэнь Дусю, Шэнь Динъи, Юань Даши, Юй Шудэ[222]. Наиболее активными были Ли Дачжао, Тань Пиншань и Мао Цзэдун. Коммунисты были представлены во всех органах съезда, о которых имеются сведения.

В целом, если судить по составу президиума и комиссий, соотношение сил между правыми и левыми (включая коммунистов) было примерно равным. Вопрос о членстве коммунистов в Гоминьдане решался в острой борьбе. На банкете в честь делегатов, устроенном в день открытия съезда, правый гоминьдановец Мао Цзуцюань заявил: «Если коммунисты принимают нашу программу, то они должны покинуть свою партию». В комиссии по уставу представитель правого крыла Хэ Шичжэнь предложил запретить членам Гоминьдана состоять в других партиях, но вынужден был снять это предложение под давлением большинства. Наконец, на заседании 28 января в прениях по докладу об уставе выступили активнейшие участники антикоммунистической группировки Фан Жуйлинь и Фэн Цзыю, потребовавшие внести в устав пункт, запрещавший членам других партий пребывание с Гоминьдане. В ответ слово взял Ли Дачжао, который, явно лицемеря, заявил следующее: «Стремясь осуществить дело… национальной революции, нельзя обойтись без национальной революционной партии, которая объединила бы всех и была повсеместно распространена… Мы пришли к выводу, что в нашей стране… только Гоминьдан может стать великой и массовой национальной революционной партией и выполнить задачи освобождения нации, восстановления народовластия, утверждения народного благосостояния. Поэтому несомненно [надо] вступить в эту партию… Мы вступаем в эту партию для того, чтобы внести свой вклад в ее дело и тем самым в дело национальной революции… Мы не только сами стремимся вступить в эту партию, но и желаем, чтобы вся нация в едином порыве присоединилась к ней… То, что мы вступаем в эту партию, свидетельствует о нашем принятии ее программы, а не о том, что мы навязываем ей программу коммунистической партии. Посмотрите на вновь выработанную программу этой партии — в ней нет ни грамма коммунизма»[223]. В то же время Ли Дачжао не скрывал, что в объединенном фронте компартия, будучи секцией Коминтерна, выступает в качестве самостоятельной силы. Но это, по словам оратора, создает даже определенные «преимущества» для ГМД, так как КПК может служить связующим звеном между партией Сунь Ятсена и мировым революционным движением. С Ли Дачжао полемизировал делегат из Тяньцзиня[224], однако в целом правые оказались в меньшинстве. Против их установок выступили многие делегаты, в том числе Ляо Чжункай и Ван Цзинвэй[225]. Ляо Чжункай, в частности, заявил: «Пришло время понять, что только в сотрудничестве с другими революционными партиями мы сможем победоносно свершить революцию»[226].

Особое значение имела позиция Сунь Ятсена. В ходе работы съезда Сунь Ятсен вел линию на действительную перестройку Гоминьдана, стремился использовать опыт Советской России и РКП(б), выступал за принятие коммунистов в Гоминьдан[227]. В результате подавляющее большинство участников съезда проголосовало за вступление коммунистов в Гоминьдан. Десять коммунистов были избраны в ЦИК ГМД, который состоял из 41 человека — 24 членов и 17 кандидатов. Ли Дачжао, Тань Пиншань, Юй Шудэ стали членами ЦИК; Линь Боцюй, Мао Цзэдун, Хань Линьфу, Цюй Цюбо, Чжан Готао, Шэнь Динъи и Юй Фанчжоу — кандидатами.

Образование единого фронта на основе вступления коммунистов в Гоминьдан при сохранении самостоятельности КПК было важнейшим итогом работы I съезда Гоминьдана, принявшего по этому поводу Манифест. Съезд несомненно имел большое влияние на руководство компартии, которое вскоре стало проявлять действительный интерес к организаторской работе внутри ГМД. С одной стороны, коммунистами (и это вполне понятно) двигал мощный заряд энергии, получаемой в результате прогрессировавшего сотрудничества с националистами; с другой — их сознательно наставлял в этом духе (вероятно, по собственной инициативе) Бородин[228]. Лидеры КПК, однако, в своем энтузиазме пошли слишком далеко. В феврале 1924 г. ЦИК КПК одобрил специальную «Резолюцию по национальному движению», признавшую главной задачей членов компартии расширение организации и исправление «политических заблуждений» Гоминьдана, а также укрепление его массовой базы путем вовлечения в него рабочих, крестьян и представителей городских средних слоев. Сама же КПК должна была перейти на нелегальное положение в Гоминьдане, с тем чтобы тайно подготовить захват руководства в нем. Исполком Коминтерна в то время отреагировал на этот «уклон» резко отрицательно, и Восточный отдел приложил усилия к его выправлению. По заданию Коминтерна Войтинский разъяснил руководителям КПК, что работа внутри Гоминьдана есть не самоцель, а средство укрепления компартии и подготовки ее к дальнейшей борьбе за власть в стране вне ГМД и против него[229]. Майский (1924 г.) расширенный пленум ЦИК КПК, подготовленный Войтинским и проходивший при его непосредственном участии, дезавуировал февральскую резолюцию ЦИК[230].

Энтузиазм лидеров КПК, таким образом, был кратковременным. Их увлечение организаторской работой в Гоминьдане продолжалось всего около трех месяцев. Оно не оказало серьезного влияния на партию в целом, и официальное вступление в ГМД не привело к радикальному изменению антигоминьдановских настроений большинства китайских коммунистов. КПК была по-прежнему молода, коммунисты только овладевали тактикой единого фронта. Особенно трудной оставалась для них проблема психологического восприятия политики вступления в Гоминьдан. Подчинившись давлению ИККИ, китайские коммунисты в целом были просто не в состоянии сознательно принять этот курс. Это особенно ясно видно на примере анализа выполненных в первой половине 20-х гг. китайских переводов основных документов Коммунистического Интернационала, определивших тактическую линию КПК.

Речь идет прежде всего о китайских изданиях тезисов II конгресса Коминтерна по национальному и колониальному вопросам. Наиболее ранним из них следует, по-видимому, считать то, которое появилось 15 января 1922 г. в первом номере журнала «Сяньцюй», в то время являвшемся печатным органом Союза социалистической молодежи Пекина. Речь идет о материале, озаглавленном «Принципы, выработанные III Интернационалом по национальному и колониальному вопросам» и подписанном инициалами С. Б. (псевдоним одного из основателей КПК Ли Да, исполнявшего, как уже говорилось, в составе Центрального бюро компартии обязанности ответственного за пропаганду)[231]. В начале апреля 1922 г. был издан новый перевод — на этот раз в четвертом томике выпускавшейся издательством «Жэньминь чубаньшэ» серии «Библиотечка коммуниста». Он был выполнен Шэнь Цзэминем (под псевдонимом Чэн Цзэжэнь). Данный текст был, вероятно, довольно широко распространен среди членов КПК; во всяком случае, именно по переводу Шэнь Цзэминя изучали документы Коминтерна многие китайские студенты, обучавшиеся в 20-е гг. в Москве[232]. В 1928 г. этот перевод был в рукописном виде (правда, без указания имени Шэнь Цзэминя) переиздан стеклографическим способом в Коммунистическом университете трудящихся Востока (КУТВ) в сборнике избранных резолюций II конгресса III Интернационала. Составителем сборника являлся один из преподавателей КУТВ, ученый-африканист А. А. Шийк[233]. В декабре 1924 г. китайский коммунист Цзян Гуанцы опубликовал новый перевод[234].

Единственное китайское издание «Общих тезисов», принятых IV конгрессом, появилось 15 июня 1923 г. в «Синь циннянь». Оно было подписано псевдонимом (или именем) переводчика — Ихун.

Анализ переводов прежде всего показывает, что наиболее раннее из них (Сяньцюй. 1922. № 1) — неполное. Оно содержит перевод только первых пяти пунктов «Тезисов по национальному и колониальному вопросам». «Дополнительные тезисы» в «Сяньцюй» вообще опубликованы не были. Можно допустить, что сокращение объяснялось нехваткой места в одном журнальном номере, тем более что в конце публикации указывается на ее незавершенность. Однако тот факт, что в других номерах продолжения не последовало, заставляет предположить, что появление «усеченного» текста не являлось случайностью. К такому же заключению приводит и то обстоятельство, что в оглавлении первого номера, перепечатанном в третьем номере, уже отсутствует упоминание о незавершенности рассматриваемой публикации. В дальнейших номерах «Сяньцюй» оглавление первого номера не приводится. Вырванные из контекста тезисы, помещенные в данном журнале, имеют вид отдельного цельного документа. В предисловии к этой публикации говорится, что тезисы выражают курс Коминтерна в антиколониальных революциях. Однако в переведенном отрывке наряду с идеей объединения вокруг России передовых рабочих всех стран и национально-освободительных движений угнетенных народов провозглашается, во-первых, лживость буржуазно-демократических фраз о равенстве людей и наций в классовом обществе и, во-вторых, необходимость борьбы пролетариата и всех трудящихся, руководимых коммунистической партией, за свержение капитализма, за пролетарскую диктатуру. Но читателю ничего не сообщается о главной ленинской мысли — относительно необходимости сотрудничества всех антиимпериалистических сил (такая мысль, как известно, развивается в последующих не опубликованных в «Сяньцюй» тезисах), а вместо этого достаточно четко утверждается идея борьбы с буржуазией. Такая публикация в период дискуссии о возможности альянса с Гоминьданом могла только способствовать укреплению идеологической позиции «ультралевых».

Той же цели, похоже, служили и остальные китайские издания. Тщательное сравнение их с оригиналами и другими переводами заставляет прийти к выводу о том, что китайские тексты были явно выполнены не с оригиналов, а с их переводов на другие иностранные языки. Некоторые же из этих переводов, например роевских «Дополнительных тезисов», полны искажений, усиливающих те самые элементы левизны, которые и без того присутствуют в документе Роя. Эти искажения полностью отразились в китайских текстах, особенно в тщательно выполненном переводе Цзян Гуанцы. Данное обстоятельство нельзя, разумеется, ставить в вину китайским переводчикам, которые, очевидно, ничего не знали об оригиналах. Но в любом случае китайские переводы «Дополнительных тезисов» выглядят как чрезвычайно левацкий документ. Они почти открыто призывают к непосредственной борьбе против национальной буржуазии в колониальных и зависимых странах[235].

В то же время Цзян Гуанцы был недостаточно щепетилен в переводе ленинских «Тезисов по национальному и колониальному вопросам», в который он внес некоторые неточности, причем все — ультралевацкого характера. Одиннадцатый тезис его перевода особенно примечателен. В нем говорится о том, что «Коммунистический Интернационал в отсталых странах должен иногда заключать временные соглашения и союзы с буржуазной демократией»[236]. Лишнее наречие, очевидно, не являлось случайным.

Переводы Шэнь Цзэминя также не могут быть признаны вполне удовлетворительными. Прежде всего бросается в глаза, что переводчик повсеместно заменилтермин «национально-революционное» (движение) на более объемное выражение «революционное». Такая метаморфоза открывала широкие возможности для извращенного толкования восточной политики Коминтерна. Ведь сторонники коммунизма в Китае, как и во многих других странах, подлинно революционным считали только коммунистическое движение. Более того, Шэнь неправильно перевел и несколько конкретных фраз. Так, в его переводе девятого тезиса Роя появляется авантюристическое указание на организацию крестьянских и рабочих советов в колониях и полуколониях «как можно скорее»[237]. Кроме того, в документе содержится ряд ошибок, которые придают дополнительное выражение известному роевскому утверждению о преимущественном значении революционного движения на Востоке для дела мировой революции.

Даже если все эти неточности были случайны, китайские переводчики документов Коминтерна обязаны были быть более осмотрительны. К ним же вполне применима критика, которую относил к подобным переводчикам ленинских работ советский китаевед В. М. Алексеев, оценивавший в середине 30-х гг. качество изданного в СССР китайского перевода «Избранных сочинений Ленина». «Дело ведь идет не об очередном эфемерном переводе литературных произведений, — писал Алексеев, обнаружив целый ряд ошибок в тексте издания, — и даже не о переводе произведений образцовых, подверженном манерам и манерностям переводчиков, зависящих от знаний, умений и особого искусства переводчика. Здесь именно переводчик должен сознавать, что он имеет своею непосредственной задачей перевести такие тексты, на которые будут ссылаться как на подлинник… В самом деле, не место в них неумению, незнанию и всем происходящим отсюда анекдотам, курьезам, несообразностям…»[238].

Разумеется, не все китайские переводчики важнейших документов международного коммунистического движения допускали принципиальные ошибки. Некоторые, как переводчик «Общих тезисов» Ихун, блестяще справлялись с работой. Китайский текст «Общих тезисов» кардинально отличается по манере и точности перевода от всех рассмотренных выше китайских изданий документов II конгресса. Несмотря на некоторые опечатки и противоречия, не носящие, впрочем, принципиального характера, а также неточный перевод ряда категорий (смешение понятий «рабочий класс» и «трудящиеся классы», «капиталисты» и «капиталы», «национальный» и «националистический»), тем не менее именно этот текст практически полностью передает существо коминтерновской тактики в отсталых странах. Такие переводы были, однако, редки.

Более типичными являлись китайские переводы документов II конгресса. Жгучее желание побыстрее, любыми способами осуществить у себя на родине то, что произошло в России, приводило на первых порах к открытому, а затем подспудному отторжению китайскими сторонниками коммунизма ленинской политической линии. Постижение новой большевистской теории протекало медленно.

Вместе с тем к середине 20-х гг. идеи непосредственного осуществления китайского Октября все же отступили в мировоззрении большинства лидеров китайской компартии на задний план, хотя и не были полностью преодолены. Небольшая группа китайских коммунистов вернется к этой точке зрения позже, после разочаровывающего опыта единого фронта, накопленного в период революции 1925–1927 гг. Но возрождение троцкизма в то время явится уже не столько следствием их отрицательного отношения к ленинской тактике в Китае, сколько реакцией на сталинский поворот в политике Коминтерна по отношению к китайскому революционному движению.

Часть III

СТАЛИНСКИЙ ПОВОРОТ В КИТАЙСКОЙ ПОЛИТИКЕ КОМИНТЕРНА

Глава 5

Сталинизм: истоки и сущность

Как уже говорилось, большевики в решающей степени связывали свои надежды на построение социализма в отсталой России с победой революции пролетариата в высокоразвитых странах Запада. Именно на неизбежности мировой революции строились все их расчеты: только она одна, как представлялось, могла обеспечить социалистическое будущее Страны Советов. «Если смотреть во всемирно-историческом масштабе, — отмечал Ленин в марте 1918 г. на VII экстренном съезде РКП(б), — то не подлежит никакому сомнению, что конечная победа нашей революции, если бы она осталась одинокой, если бы не было революционного движения в других странах, была бы безнадежной»[239].

В системе нравственных и мировоззренческих координат, в которой действовали российские левые радикалы, Советская власть в России составляла лишь часть огромного целого — мировой социалистической революции, победа которой казалась близкой. Для них не существовало понятия победы социализма в одной стране. Они его попросту отвергали, ибо были прежде всего интернационалистами. «Если мы взяли все дело в руки одной большевистской партии, — говорил Ленин, — то мы брали его на себя, будучи уверены, что революция зреет во всех странах, и, в конце концов… международная социалистическая революция придет»[240].

Конечно, большевиками двигал в первую очередь революционный романтизм: кризис капиталистической системы, усугубленный всемирной войной, они принимали за ее отмирание. Однако в основе их представлений о мировом характере социалистической революции лежали все же реальные факты. Ведь с переходом капитализма в империалистическую стадию завершилось формирование мировой хозяйственной системы, капиталистический рынок непосредственно и опосредованно подчинил себе всемирную экономику, превратив ее в единое целое; в этой связи построение социалистической экономики в какой-либо отдельной, а тем более отсталой стране при отсутствии мировой революции или по крайней мере революций в наиболее развитых империалистических странах обрекалось на поражение.

Исходя из этой концепции, большевистская партия определяла направления внутренней и внешней политики Советской России. В ожидании мировой революции большевики даже пытались первое время после захвата власти, невзирая на полное разложение армии и экономическую разруху, с одной стороны, и мощь германских вооруженных сил — с другой, уклониться от признания факта, что Россия войну с Германией проиграла. Война империалистическая должна была, с их точки зрения, в самое ближайшее время перерасти в гражданскую в мировом масштабе, и победу в этой войне должен был одержать мировой социализм. У них не было, правда, сил для того, чтобы сразу же после Октябрьского переворота осуществить экспорт революции в другие страны путем «революционной» войны против империализма, хотя о неизбежности и желательности таковой Ленин говорил еще в 1915 г.[241] Поэтому они на первых порах старались подтолкнуть мировую революцию, активно используя для воздействия на международное рабочее движение даже мирные переговоры с державами Четверного союза в Брест-Литовске (ноябрь–декабрь 1917[242] — март 1918 г.). Иначе они и не могли в то время поступить[243].

Представления большевиков о неизбежности мировой революции столкнулись, однако, в Брест-Литовске с жесткой реальностью: австро-германский империализм грозил раздавить Советскую власть. Результатом этого столкновения стал Брестский мир — первое тяжелое поражение большевистского курса на подготовку мировой революции. Новое поражение («гигантское, неслыханное»[244]) принесла война с Польшей в 1920 г. Красной армии не удалось прорваться в Европу и разжечь там революционный пожар. А именно к этому стремились большевики, рассматривавшие польскую кампанию как долгожданный переход от оборонительной войны со всемирным империализмом (имеется в виду борьба с интервенцией) к наступательной[245]. Осуществление мировой революции вновь было сорвано. Однако и это не поколебало веры Ленина, Троцкого и их соратников в грядущий всемирный пожар. «Основная политика наша осталась та же, — подчеркивал Ленин на IX Всероссийской конференции РКП(б) в сентябре 1920 г. — Мы пользуемся всякой возможностью перейти от обороны к наступлению… Мы говорим, что революция может быть создана только усилиями передовых рабочих передовых стран. На этот счет не было никогда тени сомнения ни у одного сознательного коммуниста… Несмотря на полную неудачу первого случая, нашего первого поражения, мы еще раз и еще раз перейдем от оборонительной политики к наступательной, пока мы всех не разобьем до конца»[246]. Рижские переговоры представителей России и Польши (октябрь 1920 – март 1921 г.) убедили большевиков лишь в одном: мировая революция затягивается, ждать ее придется не месяцы, а годы. Данное представление способствовало принятию новой экономической политики, направленной на стабилизацию экономического и политического положения страны, упрочения связей коммунистической партии с крестьянством. И все это по-прежнему в ожидании мировой революции, в целях подготовки к будущим «революционным» наступлениям[247].

[207] Стенографический отчет VI съезда Коммунистической партии Китая. Кн. 1. М., 1930. С. 69.

[208] См.: Р. А. Мировицкая. Михаил Бородин (1884–1951). — Видные советские коммунисты — участники китайской революции. М., 1970. С. 24.

[209] Архивные документы, отражающие этот визит, опубликованы. См.: ВКП(б), Коминтерн и национально-революционное движение в Китае. Т. I. С. 255–314.

[210] Эта резолюция была впервые опубликована в 1969 г. См.: Коммунист. 1969.№ 4.С. 12–14.

[211] См.: А. И. Черепанов. Записки военного советника в Китае. Изд. 2-е. М., 1976. С. 30–72.

[212] См.: Документы внешней политики СССР. Т. 6. М.,1962. С. 435–436.

[213] Подробнее см.: А. В. Панцов, М. Ф. Юрьев. Установление сотрудничества между КПК и Сунь Ятсеном в 1921–1924 гг. К истории образования единого антиимпериалистического фронта. — Сунь Ятсен. 1866–1986. К 120-летию со дня рождения. Сб. статей, воспоминаний, документов и материалов. М., 1987. С. 129–171.

[214] Сунь Ятсен. Избранные произведения. С. 327.

[215] Чжунгун «саньда» цзыляо. С. 120.

[216] Там же. С. 121.

[217] Там же. С. 125.

[218] См.: Линь Боцюй чжуань. С. 84.

[219] Подробно о работе I съезда Гоминьдана см.: М. Ф. Юрьев. Революция 1925–1927 гг. в Китае. С. 17–28.

[220] Гоминьдан и да данъу баогао сюаньцзай (Выборочные доклады по партийным делам, представленные на I съезд Гоминьдана). — Гэмин ши цзыляо. Шанхай, 1986. № 2. С. 29–30.

[221] Эта цифра кажется вероятной, если исходить из того, что в середине 1923 г. в КПК насчитывалось 432 члена. См.: Чжунго гунчаньдан цзучжи ши цзыляо хуэйбянь. С. 17.

[222] См.: Цзоу Лу. Чжунго гоминьдан шигао. С. 317; Чжэн Цаньхуэй. Чжунго гоминьдан диицы цюаньго дайбяодахуэй (1 Всекитайский съезд Китайского Гоминьдана). — Гэмин ши цзыляо. Шанхай, 1986. № 1.С. 113.

[223] Ли Дачжао вэньцзи. Т. 2. С. 704.

[224] См.: А.И. Черепанов. Записки военного советника в Китае. С. 99.

[225] См.: Чжэн Цаньхуэй. Чжунго гоминьдан диицы цюаньго дайбяодахуэй. С. 119–120.

[226] Цит. по: А. И. Черепанов. Записки военного советника в Китае. С. 99.

[227] См., например: Чжуншань цюаньцзи (Полное собрание сочинений [Сунь] Ятсена). Т. 2. Шанхай, 1931.С.1171–1173.

[228] О роли Бородина в этом процессе дает представление письмо уполномоченного Коминтерна в Китае Войтинского заведующему Восточным отделом ИККИ Ф. Ф. Раскольникову (Петрову) от 24 апреля 1924 г. См.: ВКП(б), Коминтерн и национально-освободительное движение в Китае. Т. 1.С.446.

[229] Подробнее об этом «увлечении» см.: В. И. Глунин. Коммунистическая партия Китая накануне и во время национальной революции 1925–1927 гг. Кн. 1. С. 148–154.

[230] См.: Гунчаньдан цзай гоминьдан нэйдэ гунцзо вэньти ицзюэань (Заявление по вопросу о работе компартии в Гоминьдане). — Данбао (Партийная газета). 1924. № 3. С. 1–3; Чжунго гунчаньдан дисыцы цюаньго дайбяодахуэй ицзюэань цзи сюаньянь. С. 25.

[231] См.: Сяньцюй. 1922. № 1. С. 3–4.

[232] Эта брошюра неоднократно переиздавалась; в моем распоряжении находилось ее третье издание, датированное октябрем 1926 г. См.: Дисань гоцзи иань цзи сюаньянь (Резолюции и манифесты III Интернационала). Изд. 3-е. Гуанчжоу, 1926.

[233] См.: Резолюции II-го конгресса Коминтерна. М, 1928. С. 58–77 (на кит. яз).

[234] См.: Дисань гоцзи диэрцы дахуэй гуаньюй миньцзу юй чжиминьди вэньтидэ иань (Резолюции II конгресса III Интернационала по национальному и колониальному вопросам). — Синь циннянь. 1924. № 4. С. 67–74. Цзян явился также первым в Китае переводчиком ленинского доклада II конгрессу Коминтерна от имени комиссии по национальному и колониальному вопросам (см.: там же. С. 63–67). Что же касается «Первоначального наброска тезисов», представленных Лениным на конгресс, то его первый перевод на китайский язык был, вероятно, осуществлен только в 1946 г. См.: Ленин лунь миньцзу чжиминьди вэньти (Ленин о национально-колониальном вопросе). Б.м., 1946.

[235] Подробнее см.: А. В. Панцов. Документы II и IV конгрессов Коминтерна по национальному и колониальному вопросам и их распространение в Китае (1920–1924). — Национальные и социальные движения на Востоке. История и современность. М., 1986. С. 23–58.

[236] Синь циннянь. 1924. № 4. С. 71. Выделено мной.

[237] Ди сань гоцзи иань цзи сюаньянь. С. 113.

[238] В. М. Алексеев. Принципы переводов сочинений В. И. Ленина на китайский язык. — Записки Института востоковедения АН СССР. 1935. Т. 3. С. 5.

[239] В. И. Ленин. Седьмой экстренный съезд РКП(б) 6–8 марта 1918 г. Политический отчет Центрального комитета 7 марта. — Полн. собр. соч. Т. 36. С. И.

[240] Там же.

[241] См., например: В. И. Ленин. Несколько тезисов. От редакции. — Полн. собр. соч. Т. 27. С. 50–51.

[242] В соответствии с юлианским календарем, использовавшимся в то время в России, переговоры начались 20 ноября. По григорианскому календарю, принятому большевиками 31 января 1918 г., — 3 декабря.

[243] Подробнее см: А. В. Панцов. Брестский мир. — Вопросы истории. 1990. № 2. С. 60–79.

[244] В. И. Ленин. Политический отчет ЦК РКП(б). Стенограмма выступления на IX Всероссийской конференции РКП(б). 22 сентября 1920 г. — Исторический архив. 1992. № 1. С. 21.

[245] См.: там же. С. 16, 17, 22, 24–27; он же. Заключительное слово в прениях по Политическому отчету ЦК РКП(б) на втором заседании IX Всероссийской конференции РКП(б). 22 сентября 1920 г. — Там же. С. 27–28.

[246] В. И. Ленин. Политический отчет ЦК РКП(б). Стенограмма выступления на IX Всероссийской конференции РКП(б). 22 сентября 1920 г. С. 25, 26, 27.

[247] См. : Е. Carr. A History of Soviet Russia. The Bolshevik Revolution. 1917–1923. Vol. 3. London, 1953. P. 215–216.