Парторг 6: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

От Сталинграда до Москвы литерный поезд шёл без единой остановки, ни на минуту не замедляя хода, словно стремясь поскорее перенести своих пассажиров в стремительно наступающую новую историческую эпоху, которая началась в конце прошлой зимы с триумфальной советской победы на волжских берегах. Машинист, не отрываясь, следил за путевыми сигналами, понимая всю меру своей ответственности за драгоценный груз.

Стоящий на платформе и смотревший вслед медленно уползающему со станции литерному составу Георгий Хабаров понимал, но не мог до конца поверить в реальность того, что произошло. Морозный воздух обжигал лёгкие, но он не замечал холода, весь во власти нахлынувших мыслей и чувств. Товарищ Сталин не просто побывал в разрушенном городе, носящем его имя, но поставил оценку происходящему здесь. Эта оценка касалась почти года самоотверженного труда всех сталинградцев и его лично. В памяти всплывали отдельные фразы, жесты, внимательный прищур тёмных глаз вождя, когда тот осматривал стройплощадки и слушал доклады. Каждое слово, каждый взгляд теперь обретали особый, почти сакральный смысл.

На моё плечо легла чья-то рука, и, даже не оглядываясь, я знал, кто это. Конечно, Виктор Семёнович Андреев. Только он мог подойти и вот так, и не фамильярно, а по-отцовски сделать это. Его ладонь была тяжёлой и тёплой даже через сукно шинели.

— Ну что, Георгий Васильевич, есть понимание значения сказанных в твой и наш адрес слов товарища Сталина? — спросил он негромко, не отрывая взгляда от уже почти растворившегося в тумане поезда.

— Есть, Виктор Семёнович, — ответил я, помолчав. — Это не только оценка сделанного, но ещё в большей степени аванс. Огромный аванс, который нам предстоит отработать.

— Я тоже так думаю, — кивнул он, и морщины на его обветренном лице стали глубже. — Мы теперь как сапёры на минном поле, без права на ошибку. Один неверный шаг, и всё, чего достигли, пойдёт прахом.

Память Сергея Михайловича тут же активизировалась, и я сразу же вспомнил первое послевоенное десятилетие советской истории, которое в реальности было, пожалуй, даже более страшным, чем предвоенные десять лет. Победители в самой страшной войне, словно обезумевшие, устроили грызню за будущую власть, зачастую безжалостно уничтожая своих боевых товарищей. Ленинградское дело, дело врачей, борьба с космополитизмом, все эти кампании уносили жизни людей, которые ещё недавно плечом к плечу сражались с общим врагом. Не знаю как, но мне надо это каким-то образом предотвратить. Я хорошо понимал, что это был первый акт трагедии конца двадцатого века: краха Советского Союза. И для этого мне надо было быстрее делать партийную карьеру. К концу войны, то есть через полтора года, мой голос должен уже звучать в городе на семи холмах, которые будут названы через сорок с небольшим лет в энциклопедии «Москва».

Я несколько раз поймал оценивающий взгляд товарища Сталина, который был устремлён на Чуянова. В этом взгляде не было раздумий цезаря, куда направить большой палец: вниз или вверх. И это были не только размышления о том, в какое кресло переместить Алексея Семёновича, но в большей степени когда именно это сделать. Сталин смотрел на него так, как опытный шахматист смотрит на ценную фигуру, прикидывая, на какую клетку её поставить для решающей комбинации.

У меня почему-то возникла уверенность, что Чуянов из Сталинграда поедет в Минск. Вряд ли кто-нибудь мог сейчас сравниться с ним в накопленном опыте и умении руководить восстановлением разрушенных регионов. И не только восстановлением, но и одновременным созданием нового мощного потенциала будущего развития. Белоруссия лежала в руинах, там требовался человек с железной волей и организаторским талантом.

В истории, знакомой Сергею Михайловичу, новое мощное производство цемента союзного значения в Михайловке появилось только после окончания Великой Отечественной войны, так же как и первый специализированный крановый завод. А в нынешней реальности небольшой посёлок городского типа Сталинградской области уже стал промышленным центром областного значения. Его созданные всего за полгода с нуля цементный и кирпичный заводы уже полностью закрыли все потребности Сталинграда, и начались поставки цемента в другие области, в частности на Донбасс, на восстанавливающиеся угольные шахты. Эшелоны с цементом уходили каждую неделю, и это было настоящее чудо организации. И символично, что Михайловка первая в списке, где появятся панельные дома после Сталинграда.

В Урюпинске, уже можно было смело это говорить, началось производство новой, более мощной и современной модели башенного крана по сравнению с выпускавшимися до войны в очень ограниченных количествах. Местный завод заканчивал со всеми другими видами деятельности и к лету должен был стать первым в Союзе специализированным крановым производством. Инженеры работали над чертежами денно и нощно, рабочие осваивали новые технологии, и уже первые образцы проходили испытания на заводском дворе.

Заслуга успехов в Михайловке и Урюпинске принадлежала исключительно Алексею Семёновичу Чуянову, и я был уверен, что заслуженная награда найдёт своего героя очень скоро. Если его действительно переведут в Минск, то это станет его первым и полноценным шагом к республиканскому руководству. А оттуда открывался прямой путь в Москву.

Поэтому мне надо было резко активизироваться. Нечего заниматься жеванием одной носовой субстанции и тянуть до лета с получением высшего образования. По должности в горкоме партии я мог вмешиваться в любые дела в Сталинграде, чем следовало заняться немедленно, чтобы при смене руководства области бразды правления в городе естественно и плавно перешли ко мне. Нужно было расширять круг связей, укреплять позиции, выстраивать отношения с ключевыми фигурами.

Всё это начнёт воплощаться в жизнь завтра, а сейчас я чувствовал такую усталость, что у меня было только одно желание: спать. Но его осуществлению мешала небольшая неприятность, возникшая ещё на стройплощадке: боль в повреждённой ноге. Она опять начала гореть и болеть, мне становилось уже трудно просто стоять. Протез давил на культю, и каждое движение отзывалось острой пульсирующей болью.

Подошедшая Анна Николаевна всё поняла с одного взгляда, который она бросила на меня. Её проницательные глаза тотчас отметили и мою бледность, и капельки пота на лбу, несмотря на мороз, и то, как я невольно переносил вес на здоровую ногу.

— Виктор Семёнович, давайте-ка мы Георгия Васильевича отправим домой, — произнесла она решительно, не терпящим возражений тоном. — Он ведь уже с трудом стоит на ногах. Того и гляди свалится прямо здесь, на платформе.

Последние слова Анны Николаевны я слышал так, словно она отдалялась от меня. Звуки становились глуше, словно меня погружали в воду. В голове появился какой-то туман, густой и вязкий, затем началось головокружение, такое чувство, будто меня неожиданно начали раскручивать на карусели. Платформа качнулась под ногами, небо и земля поменялись местами, и затем последовало падение вперёд и потемнение сознания. Последнее, что я успел почувствовать, были чьи-то руки, пытавшиеся меня подхватить.

Очнулся я в мягкой и нежной постели, причём словно кто-то щёлкнул каким-то тумблером: раз, и я в полном сознании и сразу же начал анализировать ситуацию, ощупывая взглядом знакомую обстановку комнаты. За окном уже стемнело и я почему-то хорошо слышал потрескивание горящих дров в домашней печи.

Постель была мне знакомая, так же как и кровать, на которой я лежал. Это супружеское ложе, моё и жены, которую зовут Маша. Одеяло было ватным, тяжёлым, пахло чистотой и чуть-чуть лавандой от сухих цветов, которые Маша хранила между стопками белья в шкафу. И она тихо разговаривала с кем-то за полуоткрытой дверью, приглушая голос, чтобы не разбудить меня.

Я приподнялся в постели и рукой потрогал свою правую ногу. Отлично, хотя слово «отлично» в данной ситуации звучало странно. Но у меня точно не было правой ступни, протез был снят и стоял у кровати, а из-за двери доносился Машин голос. Она кому-то говорила, что, по её мнению, Гоше, то есть мне, будет лучше дома, а не в госпитале. Её голос был мягким, но настойчивым, таким, каким она разговаривала, когда была в чём-то абсолютно уверена. По её мнению, я просто устал и перенервничал из-за визита товарища Сталина.

Я облегчённо откинулся на подушку, чувствуя, как напряжение покидает мышцы. Страшного, которого я постоянно боялся, моего следующего переноса в другое тело в случае потери сознания не произошло. Я по-прежнему был Георгием Хабаровым, в нашем доме, рядом со своей женой. Поэтому можно было громко и радостно позвать её:

— Маша!

Мне показалось, что не успел смолкнуть звук моего голоса, как она оказалась у моей постели. Её лицо, обрамлённое выбившимися из-под косынки прядями волос, выражало одновременно тревогу и облегчение.

— Это кто там хочет меня упрятать в госпиталь? — как можно бодрее постарался сказать я в тот момент, когда в комнату, где я лежал, заходила Ксения Андреевна, жена Виктора Семёновича. Она несла в руках небольшой саквояж с медицинскими инструментами.

— Уже не хочу, — с улыбкой произнесла она, и морщинки вокруг её добрых глаз стали заметнее. — Но в остальном буду стоять на своём: вам, Георгий Васильевич, нужен как минимум недельный отдых. И никаких возражений.

Я, честно говоря, был совершенно не против. Пары дней пассивного отдыха, то есть сон, еда, снова сон, снова еда, вполне будет достаточно для почти полного физического восстановления. Организм молодой, крепкий, справится.

Я был уверен, что на эту неделю мне будет обеспечено усиленное и качественное питание. А потом пять дней потрачу на усиленную подготовку к экзаменам. Мне оставалась одна дисциплина третьего курса, и можно было смело приступать к заключительному четвёртому. Это будет великолепно, если ещё в этом году что-то удастся сдать за четвертый курс.

Лёжа в постели, я поднял обе руки в шутливом жесте капитуляции.

— Сдаюсь, Ксения Андреевна. Буду дисциплинированным и послушным пациентом, если оставите меня дома. Даже телефоном баловаться не буду, честное партийное.

Ксения Андреевна села у моей постели на стул, который Маша предусмотрительно придвинула, и сказала уже совершенно серьёзно, сняв с руки часы и положив их на тумбочку: