Меня будто бьют под дых и всё же я быстро прихожу в себя.
Она пьяна. Это та самая Натали, которая появляется, когда она пьяна.
— Мы ведь были друзьями. Лучшими друзьями… Мы часами разговаривали каждую ночь. Мне так этого не хватает… Мне не хватает тебя.
— Натали, — начинаю я, но она резко поворачивает голову ко мне.
— Ты так же теряешься в ней, когда трахаешь ее, что забываешь обо всем на свете?
— Что ты делаешь? — хрипло шепчу я. Ее слова выжимают меня до суха, пока она делает шаг ко мне, почти прижимаясь.
— Я задаю тебе вопросы, Истон, — бросает она так, будто была готова к этому разговору. Ее фиалково-голубой взгляд рвет меня на части. — Скажи мне, Истон, — голос дрожит, когда она задает следующий, самый невыносимый вопрос. — Вы так же близки, как только могут быть два человека?
Душа обуглена, ярость быстро поднимается, и я прикусываю язык до боли.
Ее лицо искажается от боли, она сжимает платье.
— Потому что мы были. Мы были так близки.
Из нее вырывается болезненный звук, а я изо всех сил борюсь с собой, чтобы не сократить расстояние между нами. Я едва успеваю осмыслить ее последние слова, прежде чем она снова вонзает нож.
— Я знаю, как оказалась в Сиэтле, Истон. Но как, черт возьми, ты сейчас оказался в Мексике?
В ее голосе часть опустошения сменяется злостью, но не на меня. На эти гребаные обстоятельства, от которых мы никак не можем избавиться, снова и снова сталкиваясь друг с другом в любой возможной вселенной.
— Я так устала повторять их историю.
— Но это не наша история, — говорю я, твердо держась за ту же позицию, что и с того дня, как подписал бумаги.
— Нет, не наша, — легко соглашается она, вытирая слезы. — Совсем не наша. И то, как Стелла романтизировала эти встречи, — это, черт побери, жестоко. Неважно, сколько раз я надеялась, что такое случится. Но то, что я сейчас чувствую… Господи, — голос ломается. — Я бы отдала что угодно, лишь бы это прекратилось.
Ее слова ранят еще глубже. И я снова борюсь с собой. И снова побеждаю.
Она делает шаг ко мне, и ее аромат плывет по ветру — орхидеи с едва уловимой пряной нотой. Проходит минута, может, две. Я тону в ее образе, чувствуя, как моя слабость просыпается. Но я держу дистанцию, потому что знаю: даже глоток ее — для меня смертельно притягателен. Я отказываюсь снова идти этим путем. В одиночку.
— Ты — сверхновая звезда, — шепчет она. — Я подумала так в первый раз, когда ты спел для меня в Сиэтле. И это же чувствовала в ту ночь, когда мы заперлись в том отеле в Далласе — влюбляясь, занимаясь любовью. Я знала, что поймала нечто редкое, и говорила себе держаться за тебя изо всех сил. Говорила себе не отпускать уже тогда. Потому что знала: это будет невозможно. И я была права.
Она поднимает взгляд к небу, будто ищет другую звезду. Слеза медленно скользит по ее щеке.
— Ты должен знать… тебе нужно знать… ты был для меня таким же священным. Даже если я не доказала этого тогда, когда ты требовал.
Ее признания хлещут меня, как и ветер, а болты, удерживающие мое сердце под замком, угрожающе ослабевают.
Черта с два.
— Если бы ты не была пьяна, — сухо отвечаю я, не в силах скрыть яд в голосе, — это, возможно, значило бы для меня куда больше.
— Это правда, — ее фиалково-синие глаза прожигают меня насквозь. — Но слишком поздно, да?
— Что-то вроде того.
— Что-то вроде?
— Именно так, — я засовываю кулаки в карманы шорт.
— Тогда, пожалуй, мне стоит исчезнуть, — она прочищает горло, будто собираясь с силами. — Ты же знаешь, я следила за тем, как у тебя всё складывается, Истон. Конечно, следила. И я невероятно рада за тебя. Ты заслужил весь этот успех. Правда. За этим было потрясающе наблюдать.
— Спасибо. А ты получила свою газету, — говорю я.