Отец крепче сжимает мою руку. Я поворачиваюсь и вижу, как напряглись его плечи. Мое шепотом произнесенное имя отца тонет в гуле толпы, бушующей прямо под нами.
Почувствовав его напряжение, я лихорадочно перебираю в голове возможные причины этой внезапной перемены. Я тщательно прочесываю свою внутреннюю картотеку воспоминаний.
Уже после того, как «Сержанты» взлетели к славе, Стелла однажды забрела в Emo’s и застала Рида, играющего с группой в самом конце одного из их туров. Тогда они вышли на сцену клуба, чтобы отдать дань своим корням. Рид не знал, что Стелла стоит у самого края сцены и рыдает навзрыд, пока он выкрикивает эту песню в память о ней.
И пока Истон продолжает дразнить стадион мелодичным вступлением, слова отца, сказанные в баре, возвращаются ко мне, впиваясь, как тысяча игл.
«Ночь, когда я узнал, была одной из самых болезненных в моей жизни. Увидеть, как сильно она его любила, как ее к нему тянуло, — это меня просто раздавило. Я разорвал всё сразу».
О. Боже. Мой.
Осознание обрушивается на меня всей своей тяжестью. Я поворачиваюсь к отцу и понимаю: его нынешняя реакция — прямое эхо того судьбоносного момента между Стеллой и Ридом.
— Ты был там, — хрипло шепчу я. Глаза наполняются слезами, а он не отрывает взгляда от поля, от сцены. — Ты был там. Ты был там, когда он пел для нее, поэтому…
— Не отпускай, — так же хрипло отвечает он, сжимая мою руку сильнее. И в этот момент я понимаю: его заставляют заново проживать один из самых болезненных моментов его жизни.
— Никогда, — тихо говорю я, обхватывая его большую ладонь обеими руками. Извинения уже на кончике языка, но в этот миг голос Истона прорывается сквозь шум, и он начинает петь. Моя надежда пережить остаток этой ночи целой рассыпается в пыль.
Даже ошарашенная этим открытием, я неизбежно снова тянусь к мужчине, который так давно завладел моим сердцем. Слова песни начинают бить по мне один за другим. Истон продолжает играть эту призрачную мелодию, пока по стадиону вспыхивает неоновый фиолетовый свет. К нему присоединяются синтезаторы, камера приближается, выхватывая каждую черту его лица, пока он задает интимные, наполненные тоской вопросы.
Он медленно наращивает напряжение, и у меня в горле встает ком. Я не могу оторваться от его лица — от того, как он держит взгляд опущенным, пока тяжесть наших ошибок лишает меня сил. В эти секунды я окончательно убеждаюсь: музыка вне времени. Доказательство почти осязаемо. Годы растворяются, и мы с отцом оказываемся вместе избиты одной и той же мелодией, в первом ряду, с идеальным обзором, пока история мучительно повторяется.
Даже проклиная обстоятельства, несправедливость того, что мы сейчас чувствуем, и цену, которую за это платим, я нехотя узнаю себя в Стелле. В те минуты, когда она смотрела, как любовь всей ее жизни поет для нее, думая, что навсегда его потеряла.
Жгучая правда прожигает меня еще сильнее в тот момент, когда Истон медленно поднимает голову и смотрит прямо в камеру. Прямо в меня.
Весь мир растворяется на заднем плане, пока моя сверхновая звезда поет песню любви своих родителей. Песню от одной родственной души к другой. Напряжение продолжает нарастать, Истон околдовывает нас всех, и ровно в этот момент вступают ударные Рида. Остальные участники «Сержантов» подхватывают мелодию на своих инструментах. Песня тяжелеет, становится плотной, почти взрывной, когда в ночное небо взмывают фейерверки. Рид взрывается за установкой, Бен вступает вместе с Истоном в припев. По спине пробегают мурашки, каждый волосок на теле встает дыбом от осознания того, что я становлюсь свидетелем музыкальной истории. И мужчина, ради которого я дышу, творит ее прямо сейчас.
Пронизанная душой мелодия и вокал Истона, переплетаясь с жестким, мощным звучанием «Сержантов», складываются в идеальное сплетение будущего и прошлого.
Фейерверки продолжают вспыхивать над головой, взмывая к самому куполу стадиона и окрашивая мир в фиолетово-синие вспышки. Ударные Рида пронзают ночь, а Рай выходит вперед и выводит песню к кульминации гитарным соло, которому нет равных. Он поднимает ее на новый уровень, а затем бережно возвращает обратно к мелодии.
Свет снова гаснет. Истон — в центре сцены, под одиночным прожектором. Он естественно берет всё в свои руки, мягко нажимая первые ноты и осторожно утягивая мелодию назад, к ее истоку. Он повторяет вступительные строки, и покачивание его голоса печально обвивает каждое слово, пока он выливает в них всю душу. И как только магия его голоса снова притягивает нас к себе, группа взрывается в последний раз, допевая финал припева. Камеры переходят на крупные планы каждого из «Сержантов» и Истона, когда они заканчивают песню на оглушительном пике. Затем свет гаснет.
Весь стадион уже на ногах. Я опускаю голову, пытаясь справиться с дыханием, и позволяю слезам наконец сорваться. Группа собирается у края сцены. Истон отступает назад и начинает аплодировать им, выражая признание, пока «Сержанты» выходят на свой последний поклон. На джамботроне по лицам каждого пробегают эмоции, а нескончаемые овации за их выступление пронзают небо.
Как только они покидают сцену, на стадионе вспыхивает свет. К куполу медленно поднимаются клубы дыма, а поле уже кипит движением и суетой.
Осознание того, что выступление не было намеренной попыткой ранить нас — и того, насколько сильно оно всё равно ранило, — окончательно меня ломает.
Ты — пятно.
И только когда я оборачиваюсь и вижу застывшую боль на лице отца, я позволяю части своей любви к Истону зачерстветь, стать едкой. Отвращенная тем, сколько боли принесла всем наша короткая история — и тем проклятием, что пришло вместе с ней, я восстаю против всего этого.
К черту любовь.
К черту судьбу.
К черту предназначение, время и хаотичные методы вселенной, которая свела нас лишь затем, чтобы разлучить почти тем же самым способом.
Я больше не хочу иметь с этим ничего общего. Цена слишком высока.
И тут слова отца на мгновение оглушают меня.
— Иди к нему, — тихо говорит он, отпуская мою руку, которую я всё еще сжимаю. В его глазах редкое, непривычное поражение. Во взгляде — настойчивость. — Иди к нему, Натали.
Я резко качаю головой.