— Ты сама напросилась. И, должен признать, мое эго очень благодарно за такой подарок.
— Ты идиот.
— Ай, — смеется он. — Это что, наша первая супружеская ссора?
— Ты ведешь себя отвратительно, а я… ладно, неважно.
Когда он замечает мое разочарование, улыбка на его лице меркнет.
— Прости, детка. Не позволяй этому тебя пугать. У некоторых женщин так бывает при очень сильном оргазме, и в этом нет ничего постыдного. Честно? Я считаю это чертовски горячим и уже не могу дождаться, когда сделаю это снова, — говорит он, прижимая меня к стене, пока я смотрю куда угодно, только не на него.
— Я не разделяю твоего восторга, — сухо отвечаю я.
— Но разделяла, — дразнит он. — И еще как. Ты пела оперу.
Лицо вспыхивает. Он подается ближе, вынуждая меня поднять взгляд.
— Даже не думай прятаться от меня.
Я смотрю на Истона в огромном душе, полностью расслабленного и моего, и у меня перехватывает дыхание.
— Ты можешь говорить со мной о чем угодно, Красавица. Абсолютно о чем угодно. Никогда не стесняйся говорить со мной. Мы теперь одно целое. Хорошо?
Я опускаю подбородок.
— Хорошо.
— Недостаточно, — тихо говорит он. — Посмотри на меня и услышь. — Его бархатный голос обволакивает меня так же, как и он сам; мягкими пальцами он удерживает мой подбородок. — Никогда не прячься от меня. Мы настолько близки, насколько вообще могут быть близки двое.
Вглядываясь в его лицо, я вижу в его глазах только уверенность, и его слова словно питают мою душу.
— Понимаешь?
Я обвиваю пальцами его шею и притягиваю ближе.
— Мы одно целое, — повторяю я, наслаждаясь тем, как это звучит. — Я и раньше была одна: единственный ребенок, одиночка большую часть взрослой жизни. Но это «одно» — совсем другое. И намного лучше.
— Да? — он одаривает меня красивой полуулыбкой, кладя ладонь мне на живот. — Может, однажды нас станет двое. Или трое?
Я киваю.
— Однажды. Да. Я тоже этого хочу.
Всё в нем мгновенно меняется, когда мы на секунду прикасаемся к будущему — нашему будущему. Его глаза загораются, и он смотрит на меня с тихим, почти благоговейным вниманием.
— Сейчас для нас лучшее время. Только мы вдвоем. И мы можем проживать такие дни столько, сколько сами решим, — он поднимает наши переплетенные руки, ладонь к ладони, соединяя их, и целует мое обручальное кольцо. — Я хочу еще очень много таких дней с тобой.
— Я тоже.
Он кивает. Приняв, по меньшей мере, решения на тысячу дней вперед, он начинает мыть меня с тихой, бережной заботой, проводя шелковистой губкой по каждому сантиметру моего тела. Его взгляд следует за движениями собственных рук, и, как бы ни хотелось мне ответить тем же, сейчас я слишком вымотана.
Оказавшись у моих ног, он поднимает на меня взгляд, мягко проводя губкой между бедер. Я вздрагиваю, и его глаза тут же смягчаются.
— Нам придется взять паузу, — говорит он с почти траурной интонацией.
Я уже собираюсь возразить, но он качает головой, утыкается носом мне в шею и шепчет:
— Мы сказали «да» — значит на всю оставшуюся жизнь. У нас есть время.