Маруся. Не врите!
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Отчего это так жизнь устроена? На работе что-нибудь не так — сколько есть мест пойти да рассказать! Местком или даже стенгазета, авторитетный какой-нибудь товарищ. А тут кому расскажешь?
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Вы мне весь взгляд перевернули. Вы!
Гогенштауфен. Я... так... когда... это... нескладно... нескладно говорю, когда расстроен. Маруся! Я...
Маруся. Человек прогуляет — его с работы долой. Правильно. А вы со мной такую гадость сделали, и вам ничего не будет. Почему? Небось, если бы знали, что вас за это карточки лишат и опозорят — не писали бы мне такое письмо. Свинство! Я вам так верила! Я один раз даже, может быть, ревела, так я вас любила. Ваша хозяйка меня шепотом ругала каждый раз, а я все-таки к вам ходила.
Гогенштауфен. Я все могу... доказать... но... я нескладно говорю... как... это быть...
Маруся. Что вы мне написали? (Достает письмо.) Почему такие страшные грубости? Всего одна фраза: «Мне надоел ваш бурный темперамент! Между нами все кончено». Как вы могли так написать? А? Что я, нарочно? Откуда мне знать?
Гогенштауфен. Маруся!
Маруся. Я думала, тут ничего плохого нет, я вас любила, жила хорошо, была веселей всех, а что теперь? Свинство!
Гогенштауфен. Я ничего этого... этому... не писал... Нескладно, нескладно...
Маруся. Вы меня довели, что мне работать, жить противно, а это разве ничего не стоит? Разве я была бесполезный человек? Свинство! Чем лучше Брючкина? Сказал, надо попрощаться, и потом письмо... Что тут такого, когда у человека голова кружится? Прощай!
Гогенштауфен хватает ее за руку.
Гогенштауфен. Постой... Слова... того... могу... ах... (Кричит.) Говорю нескладно, а хочу складно говорить!
На секунду вспыхивает яркий свет.
Кошка, картошка, полгуся, пожалуйста, не уходи, Маруся. Чай, конфета, котлета — мы немедленно выясним все это.
Маруся. Вы сошли с ума?
Гогенштауфен. Хороши романы Дюма!
Маруся. Это безобразие!
Гогенштауфен. Европа, Америка, Азия!
Маруся. Это глупое издевательство!
Гогенштауфен. Зачем же такие ругательства? Я складно говорить пожелал, и вот получился скандал! Мне самому неприятно, но нету пути обратно! Конечно, я не поэт, ни таланта, ни техники нет, есть только страстные чувства, а это ничто для искусства! Маруся, люблю я тебя, и ты меня слушай, любя. Пойми меня, Маруся, а то сойду с ума — клянусь тебе, Маруся, я не писал письма. Мы жили и ничего не знали, а нас ненавидели и гнали! Гнала нас мертвая злоба, и вот стоим и страдаем мы оба.
Маруся. За что?
Гогенштауфен. За то, что, к несчастью, я всегда работал со страстью, а ты со страстью любила — и вот всколыхнулась могила, и пошла окаянная волной, чтоб и нас успокоить с тобой.
На эстраде Упырева. Хохочет.
Оглянись! Вон она сзади — вон упырь стоит на эстраде!
Упырева хохочет.
Голос Фавна. Дурачки, хи-хи-хи! Сюда! Как я над вами издеваюся!
Вбегает Фавн, за ним Журочкин и Арбенин.