— Плак, что случилось?
Лёд побежал по коже, и Плак съёжился в чёрную лужу.
— Плак? — позвала я в панике.
Но он был в моей голове — неохотный, растерянный, горький и вместе с тем решительный.
Когда-то существовал баланс магии и мага, — подумал он.
Я опустила ладонь в его тьму, пальцы онемели, когда его сожаление и вина поднялись во мне волной.
Баланс тени и света. Он был несовершенным, но держался. Маги использовали свет и оставляли после себя дросс. Ткачи охлаждали дросс и, работая через тень, оставляли свет. Но тьма есть всегда, а сила мага прикована к дню. Из зависти они начали великую ложь — что тень есть зло. Ткачи научились скрываться, и тень ослабла. Но этого оказалось мало. Когда находили ткача, его убивали — и маги, и обычные люди, — оставляя связанную с ним тень в горе и ярости.
— Это ужасно, — прошептала я, задыхаясь от его хрупкой боли.
Там, где было целое, осталась половина. Возможно, меньше. Когда последних ткачей нашли и уничтожили, маги обратились к нам, продолжая ложь — ту самую, которую мы сами сделали правдой. В утрате мы научились убивать. Но слишком поздно. Теперь даже те, кто мог бы услышать нас, глухи. Они боятся нас — боятся того, кем мы стали. Гнилое, отвратительное нечто, подлежащее уничтожению.
Моя собственная вина поднялась во мне. Я собрала чёрную лужу к себе, пытаясь холодными, сведёнными пальцами придать ей форму.
— Плак, кто знает об этом? Кто это скрывает?
Из лужи поднялась змеиная голова — поникшая, вялая.
Когда-то — все маги. Теперь — никто, кроме нас, не помнит целого. Ложь стала истиной, пока мы боремся за выживание, убивая всякого, кто нас находит. Иначе — смерть. И наши голоса замолкнут.
Я протянула руку. Он медленно обвился вокруг неё, пока снова не оказался у меня.
Когда ты дала мне охлаждённый дросс, я думал, ты пережила чистку магов. Что ты понимаешь. Твой страх ранил. То, как ты видела меня… я не понимал.
— Плак, я не знала.
Но слова блекли рядом с его горем.
У нас когда-то были имена.
Я облизнула губы. Нужно было двигаться. Я встала.
— Как тебя звали?
Я прижала его к груди, словно собирала зиму в объятия. Если он не может идти из-за горя, понесу.
Я не помню, — подумал он.
Но тепло в моих руках подсказало: он лжёт.
Горло сжалось. Я подняла его выше. Меня захлестнула вина — я ведь пыталась убить его. Не раз. Да, больше не пытаюсь. Но звать его именем моей собаки теперь казалось неправильным.
Что маги сделали с нами? — подумала я.
Он, похоже, услышал. Его форма медленно возвращалась — вместе с тяжёлой смесью благодарности и стыда.
— Ты в порядке?
Он просочился сквозь мои руки и коснулся асфальта. Не ответив, встряхнулся, словно вынырнул из воды. Маслянистая спутанная шерсть разлетелась — и исчезла.
Передо мной стоял он — без шерсти. Чёрная кожа гладкая, тело сухое, подтянутое. Уши острые, внимательные. Туман его сущности скрыл лапы. И даже запах гнили исчез.
Он всё ещё был адской гончей.