Бенедикт…
Я выживу — очевидно. Но гореть это будет адски.
И тут меня дёрнуло изнутри.
Что-то ударило по сознанию.
Тень.
Маслянистая, холодная — мир потускнел, звуки глохли, словно ушли под воду. Меня накрыла чужая, самодовольная ярость, жадная и липкая. Она видела меня так же ясно, как я её. Во рту пересохло, когда Бенедикт потащил меня вперёд.
Тень прошла за мной сквозь мой пси-пузырь, спасаясь от потока дросса.
Ей нельзя было оставаться в тоннеле.
И деваться ей было некуда.
Кроме как в одного из нас.
В меня.
— Петра! — Бенедикт рывком поставил меня на ноги, и я моргнула, пытаясь сфокусироваться на его лице.
Не Бенедикт, — отчаянно подумала я.
— Т-тень… — выдавила я, и он потащил меня к проблеску света и к крикам Эшли, пока Лев пытался сломать решётку в конце тоннеля.
Тень цеплялась за меня, пытаясь пробраться в голову. Камень на шее вспыхнул — сначала жаром, потом ледяным холодом, — и я вытолкнула это морозное присутствие прочь, запечатывая и лодстоун Даррелл, и собственный разум защитным пси-полем. Я не могла идти, и только Бенедикт удерживал меня на ногах, пока я из последних сил отталкивала тень.
— Давай… — прохрипела я, пытаясь переставить ноги, но они будто налились свинцом.
Впереди дросс скапливался под потолком, как дым от пожара. За ним — честный, настоящий солнечный свет, совсем рядом, но всё равно недосягаемый. Я не могла двигаться: тень держала меня, парализуя, пока мы боролись за контроль, а Бенедикт тянул меня к торжествующему крику Эшли. Решётка рухнула.
Бенедикт споткнулся, и я вскрикнула, когда он буквально вытолкнул нас наружу. Я упала и перекатилась, бедро и плечо взорвались болью, когда я ударилась о плотный песок. Адреналин хлынул в кровь. Фокус обострился — жара прогнала ледяное ощущение тени. С закрытыми глазами я судорожно втянула воздух, откашливая дросс, пальцы сжались в мокром песке.
Мы выбрались.
Я была жива.
Почти уверена…
— Что, сладкий ад, это вообще было?! — зло заорал Лев, стоя у сломанной решётки.
Я села, мутно соображая. Ноги жгло, и я отползла подальше от дросса, который всё ещё валил из пасти тоннеля, закручиваясь дымом, пока солнце не ударило по нему и он не осел. Берега высотой футов в восемь, заросшие травой, поднимались вокруг, запирая нас в раскалённой, неподвижной чаше. Было, наверное, полдень, и далёкий гром заставил меня вздрогнуть. Тени больше не было, но меня всё ещё колотило от холода, пока я нащупывала сумку и жезл.
— Нам нужно уходить, — прошептала я. Ясно было, что я вытеснила тень из головы, но она должна была быть где-то здесь. Тоннель превратился в смертельную ловушку дросса.
— Петра, ты в порядке? — Бенедикт наклонился, закашлявшись. Его облепил дросс, и я потёрла глаза, тут же пожалев об этом, когда песок больно резанул.
Эшли стояла у пролома и смотрела на нас, раздражённо щурясь, словно уже собиралась обвинить меня в обвале.
Лев стоял внизу сухого русла, дросс клубился у его ног, дрожа, как марево от жары. Мы наверняка видели разное — дросс стекался к решётке, будто разогретое масло, — но было ясно: беда близко, бетон вокруг решётки начал крошиться. Вот почему рухнул потолок…
— Почему там вообще была тень?! — заорал Лев, побелев. — Там же дросса хватило бы, чтобы убить что угодно!
Если бы я не знала его лучше, сказала бы, что он напуган. Я скривилась и стряхнула с себя дросс, ощущение связи больно дёрнуло.
— Тоннель проходил под накоплением дросса, — пробормотала я. — Скорее всего, его образовало после обрушения хранилища. Он разъел потолок, пока не прорвался. Поэтому хранилища и облицовывают стеклом.