Бронепоезд не гасил топки паровозов месяцами. Я отсыпался на перегонах и выматывался до потемнения в глазах на остановках. Андрий ездил со мной. Увы, в какой-то момент я понял, что не могу доверять даже Катрин — иногда я ловил взгляд, который она бросала на сына, потом переводила на дочь… Трёхлетнюю очаровашечку, чрезвычайно похожую на мать и совершенно ни в чём не виноватую. К Кате уже приходили церковники и говорили: «Да, ты спасаешь сына. Но его не спасти, он обречён. Взамен ты губишь не только свой мир, но и свою дочь…» Я выгнал их взашей, Катрин долго рыдала у меня на груди, но я не уверен, что она не сломается однажды. Нельзя ставить мать перед таким выбором.
Андрий — единственное, что хоть как-то примиряет меня с творящимся вокруг кошмаром. Восьмилетний сын, с которым мы всё его детство виделись урывками и на бегу, оказался умным, храбрым, волевым и не лишённым чувства юмора пацаном. Теперь мы проводим вместе свободное время, и это время прекрасно. Я читаю ему сказки и рассказываю серьёзные вещи, перед сном мы болтаем о том о сём, и нам не скучно друг с другом. Отличный парень растёт, мать его прекрасно воспитала. Катрин лучшая.
Я смотрю в его синие глаза и утверждаюсь в своём упорстве — нет, я никому его не отдам. Если мир не может сосуществовать с моим сыном, то в жопу мир.
Мы продержались почти год. Не знаю, сколько обычно длятся коллапсы, может, это и не рекорд, но для меня он прошёл, как для трюмного матроса на пароходе с дырявым днищем. Я света белого не видел, только метался туда-сюда, затыкая течи. Человек, которого я теперь вижу в зеркале, пугает. Какой-то безумный замотанный старик с лютыми глазами убийцы и непроходящим оскалом защищающего потомство хищника. За этот год я почти полностью поседел и с утра выгляжу небрежно оживлённым трупом. Но мне казалось, что я справляюсь. Что вот-вот. Что у мира силы кончатся раньше, чем у меня.
Война, которая сначала казалась бедствием, оказывается, была благом. Она сжигала агрессию и утилизировала безумных. Тот, кто однажды просыпался с мыслью «убивать-убивать-убивать», знал, куда идти, чтобы получить винтовку, патроны и цель. Таких было чем дальше, тем больше, но до поры окопов хватало на всех. Топливо для этого очищающего костра обходилось дорого — удерживать военные заводы от распада технологических цепочек, решать проблемы сырья и кадров было сложно, но я справлялся.
А потом война кончилась.
Возможно, мы даже победили, не знаю. Просто на ту сторону окопов однажды не подошли подкрепления. Иссяк поток людей и патронов, воевать стало не с кем. Я, замотанный текущими проблемами до потери себя, не сразу понял, что случилось, но люди, которым некого стало убивать, подождали, потом подождали ещё, а потом развернулись и пошли по домам. Это не было даже дезертирством, потому что на фронте давно уже были одни добровольцы, не приносившие никому присяги. Последний год это не было даже «фронтом», потому что никто не пытался его прорвать и наступать дальше. Просто место, куда люди приходят убивать друг друга. И вот это место сломалось, разочарованные пользователи взяли свои винтовки и разбрелись кто куда.
Каюсь, сначала при этом известии меня охватила глупая радость: «Война кончилась!» И только потом я осознал последствия. Война, оказывается, была единственным государствообразующим фактором, придающим Меровии хотя бы призрачный смысл существования. Государство было структурой, ведущей войну. Все делалось ради войны: растили еду, добывали металл и уголь, производили патроны, поддерживали в рабочем состоянии дороги. Вся управляющая вертикаль была заточена под обеспечение одного процесса — войны. Не стало её, и всё рассыпалось.
«Зачем это? Ведь война кончилась…» — сказал мне равнодушно управляющий завода. Бросил на стол отчёты и ушёл.
«Так война-то кончилась! — недоуменно пояснил начальник станции, которого я едва не расстрелял за дезорганизацию движения. — Куда ехать-то теперь?»
Такое впечатление, что из людей вынули последний стержень, удерживающий их в рамках осмысленной деятельности. Зачем это всё, если война кончилась? Они разучились жить без войны. Непонятно, что делать и зачем, если не ради фронта. Государственная власть развеивалась по ветру, и удержать её было невозможно, потому что держать стало нечего. В обществе исчезла цель, и это стало последней соломинкой, сломавшей его условную целостность. Фактически, Меровия перестала быть страной, оставшись только территорией. Ничего больше не работало — ни суды, ни армия, ни промышленность, ни транспорт, ни торговля, ни финансовая система. Деньги потеряли ценность. Преступления перестали быть таковыми за отсутствием действующих законов. Доехать от города до города можно только на моём бронепоезде, который везёт с собой запас рельсов и бригаду дорожных рабочих, восстанавливая размытые насыпи, убирая упавшие на пути деревья и расстреливая из пулемётов банды разбойников. Но даже добравшись до очередного завода, я находил там только разграбленные и заброшенные цеха. Вся та система промышленности — добычи, производства, логистики, хранения и сбыта, на выстраивание которых я потратил годы жизни и которую держал всё это время немыслимым напряжением сил, воли и жестокости — всё просто исчезло. Это было, как минимум, обидно.
Телеграф перестал работать одним из первых, так что о Кровавой Погибели мы узнали, когда уже стало поздно. С фатальным запозданием стало понятно, почему прекратилась война, — Киндур и Багратия притащили из колоний какую-то жуткую заразу и начали от неё массово вымирать. На фронт идти у них просто некому.
Я не знаю, что это за болезнь. Я участковый педиатр и военврач, а не эпидемиолог. По симптоматике эту инфекцию я бы, пожалуй, отнёс к геморрагическим лихорадкам. Начинаясь как обычная вирусная инфекция — повышение температуры, слабость, мышечные и суставные боли, ангинозные симптомы, — на пятый-седьмой день она переходила в стадию обострения со рвотой и диареей, за которыми начинались признаки развития внутренних кровотечений. Гематомы, кровоизлияния и самое впечатляющее — кровь из всех отверстий тела, включая слизистые глаз. Смерть наступает, как правило, через неделю-две после появления первых симптомов вследствие гиповолемического шока. Это немного напоминает Эболу, но, насколько я помню, та не передаётся воздушно-капельным путём, а Кровавая Погибель — запросто.
Мы всё же пытались что-то сделать. Мобилизовав оставшиеся у нас управляемые вооружённые формирования — в основном, это моя графская гвардия и «команчи» Портка, — старались установить карантинные кордоны, чтобы не пустить болезнь хотя бы в центральную часть страны — но тщетно. У нас не хватало сил перекрыть все дороги и задержать людей, бегущих от эпидемии целыми посёлками. Мы не стеснялись в средствах, используя огнемёты и последние запасы боевых газов. Мы творили чудовищный беспредел, и руки наши были по локоть в крови невинных, но волновало меня только одно — мы не справлялись.
Когда Кровавая Погибель пришла в столицу, я, не слушая ничьих возражений, погрузил семью в бронепоезд и погнал его в графство. Боюсь, тогда я действительно «узурпировал власть», потому что ослушался повеления Императрицы, которая собиралась остаться на мостике тонущего корабля под названием «Меровия». У неё не получилось, так что я фактически похитил действующего монарха.
Впрочем, всем было плевать. Столица пребывала в панике и ужасе, в окрестностях полыхали «чумные бунты» потерявших надежду людей, аристократы либо закатывали «последние пиры», на которых принимали яд, либо пытались прорваться в загородные поместья, надеясь там отсидеться. Может быть, кому-то из них это даже удалось, но я сомневаюсь. Даже на бронепоезде было не просто: давно не пополнявшийся боезапас таял на глазах, а пулемёты перегревались, потому что люди, поняв, что обречены на смерть, не боялись уже ничего. Но мы добрались.
Графство Морикарское оставалось на тот момент почти единственным организованным анклавом по эту сторону гор — моя личная гвардия и лояльное население удерживали небольшую область от хаоса. Впрочем, было понятно, что это ненадолго — стоит появиться первым заболевшим, и всё развалится. Пока нас спасало то, что графство отделено от остальной страны густым лесом, через который идут всего две дороги. Их было реально перекрыть, и мы это сделали. Через кордоны не пропускали никого ни под каким предлогом, а в непонимающих стреляли на поражение. Но я не сомневался, что «преимущество леса» работает в обе стороны — отловить тех, кто рискнёт пробираться глухими чащобами, нереально, а волкам всех не сожрать.
Население свято верило в своего графа, и я сделал для них то немногое, что мог — организовал эвакуацию на Юг. Там пока не было вспышек Кровавой Погибели — от заражённых колоний Киндура и Багратии нас отделяла саванна, которую трудно пересечь и в которой почти невозможно укрыться, а летучие конные патрули расстреливали издали любого, кто пытался. Решительный Порток пресёк всё сообщение с Нарнией, потому что торговый порт Кэр-Паравэль уберечь от эпидемии было невозможно. Забрав всех, кто ему дорог, он откочевал в Форт Док — самое первое наше поселение на Юге, стоящее у самого тоннеля и разросшееся к этому времени в немалый город. Его личная харизма пока что успешно противостояла влиянию коллапса, поэтому «нарнийские команчи» оставались самым боеспособным подразделением на континенте. Уходя, он снял рельсы с железки и оставил заслон на реке и топил из пушек любой пароход, идущий вверх по течению. У нас были неплохие шансы сберечь хоть что-то. В конце концов, Берконес же пережил свой коллапс? Да, с оставшись с голым чёрным задом, но прошло время — и там новая прекрасная жизнь. Может быть, здесь мы начнём её сами.
Я смотрю, как грузятся в поезд жители графства — с семьями, пожитками, кошками и собаками. Скотину я брать запретил, после гражданской войны её и на той стороне до чёрта, ухаживать некому.
Все люди прошли пять дней карантина и медосмотр. Повышенная температура — приговор, разбираться, не простуда ли это, некогда. В барак на изоляцию, и пусть надеются на своего Искупителя, я рисковать не буду. Может быть, пяти дней мало, но если ждать дольше, то мы не успеем вывезти всех. Надеюсь, что инкубационный период не больше, чем обычно у вирусов такого типа. Когда поезд сделает последний рейс, мы запечатаем тоннель и поставим охрану. Может быть, однажды этот кошмар кончится, и тоннель заработает снова, но пока что это наш последний рубеж.
— Мы не вернёмся домой никогда? — спрашивает Андрий.
Стоим вместе на балконе замка, из которого уже эвакуировалась вся прислуга. Прощаемся с этим местом. У сына на лице тёмные очки. Официальная версия — унаследовал по отцовской линии слабые глаза.
— «Никогда» это слишком большой срок, — повторяю я то, что говорил когда-то Нагме. — Всё меняется и всё проходит. Однажды пройдёт и это. Мы вернёмся и начнём всё сначала.
— Вряд ли вам будет куда вернуться, граф, — голос в пустом зале замка разносится неожиданно гулко, потому что мебель и гобелены со стен уже вывезли.
Я хватаюсь за пистолет, потом узнаю в тёмной фигуре Епископа Меровийского.
— И как же вы прошли через кордоны? — спрашиваю я мрачно.
— У служителей Искупителя свои пути.