Артём чуть приподнял бровь.
– Условия обычно ставит клиника, – сказал он.
– Проект – мой, – ответила Вера. – Значит, и мои условия тоже.
Она положила на стол первый лист – схему холла с отмеченными зонами. Подписано аккуратно, без лишних художественных слов. Вера сделала это намеренно. Она говорила на его языке, чтобы ему было сложнее отмахнуться.
Артём наклонился, посмотрел. Не касаясь бумаги. Вера отметила это автоматически: он избегает касаний даже здесь. Как будто прикосновение – это контакт, а контакт – риск.
– Вы предлагаете разместить элементы здесь, – сказал он, указывая пальцем на схему, но не прикасаясь. – Это зона интенсивного потока.
– Поэтому элементы будут не объёмными, – сказала Вера. – А световыми. На стенах. На потолке. Без конструкций на полу.
– Свет тоже влияет, – сказал Артём.
– Да, – согласилась Вера. – И именно поэтому он будет регулируемым. Я прописала интенсивность по часам. Ночью – минимально. В часы пик – почти незаметно.
Артём посмотрел на неё.
– Почти незаметно – это зачем? – спросил он.
– Чтобы не мешать, – сказала Вера. – И чтобы работало на подсознании. Людям не нужен спектакль. Им нужно ощущение, что пространство не равнодушно.
Он молчал, листая глазами схемы.
– Датчики движения вы убираете? – спросил он.
– Не полностью, – сказала Вера. – Только в холле – без интерактива. В переходах можно оставить мягкую реакцию на движение, чтобы свет сопровождал, а не привлекал.
Артём кивнул, будто отметил плюс. Вера почувствовала странное удовлетворение. Не победу – согласование ритма. Это было важно.
– А теперь мои условия, – сказал Артём, открывая свою папку.
Он выложил листы на стол так, как выкладывают инструменты: ровно, симметрично. Вера снова отметила это – контроль даже в бумаге.
– Вы будете работать только в согласованные часы, – начал он. – Никаких ночных посещений. Никаких самостоятельных обходов отделений. Только сопровождение. Второе: никаких записей или фото пациентов. Даже если вы считаете, что “не видно лица”. Третье: любая установка – только с технической службой клиники. Никаких ваших “людей”.
Вера слушала спокойно. Внутри поднималось сопротивление, но она держала его, как держат огонь в лампе: если резко открыть, погаснет.
– И четвёртое, – продолжил Артём, – вы не будете вмешиваться в работу персонала разговорами с пациентами.
Вера подняла глаза.
– Это уже не про безопасность, – сказала она.
– Это про безопасность тоже, – ответил Артём. – Пациенты эмоционально уязвимы. Любая лишняя история может усилить тревогу.
– Иногда тревогу усиливает молчание, – сказала Вера.
Он посмотрел на неё долго.
– Вера… – сказал он и вдруг замолчал, словно слово вырвалось случайно.
Её имя прозвучало иначе, чем “Снегирёва”. Личнее. Опаснее.
Вера почувствовала, как внутри что-то откликается – мягко, болезненно.
– Артём, – ответила она, и это тоже было непрошено.