Сюрреально, или Удивительная жизнь Гала Дали: читать начало книги онлайн

Поль, с детства лишенный радости общения в мужской компании, охотно участвовал в этих интеллектуально-жеребячьих сборищах. К несчастью для Гала, то было настоящее мужское братство. Верным мушкетерам Littérature, принявшим ее мужа с распростертыми объятиями, вездесущая Гала была неудобна, она приводила их в замешательство. Никто не понимал, почему молодой матери не сидится дома с Сесиль. На собраниях группы, где женщинам, если их туда вообще допускали, дозволялось лишь заинтересованное молчание. Своенравность, самоуверенность Гала и ее редкие, но меткие замечания быстро стали всех раздражать.

Супо, считавший Гала провинциальной ломакой, называл ее Gala la galle – клещом – за то, что она буквально впивалась в него. Бретон откровенно побаивался элегантной мадам Элюар с ее идеально скроенными костюмами, шикарными длинными перчатками и меховыми горжетками, которые Поль заботливо набрасывал ей на плечи, оберегая от холода. Колкости Гала в ответ на робкие любезности Бретона унижали его. Когда она называла его гулякой или плейбоем, он свирепел. Сама же Гала терпеть не могла Арагона, который таскал ее мужа по барам и борделям, тогда как ей не оставалось ничего другого, как нянчиться с Сесиль. И Гала, ценя общение в кругу Littérature, прекрасно осознавала, что не может назвать этих людей своими друзьями. Собирать произведения искусства ей становилось куда интересней.

Элюары считали живопись зримым выражением поэзии, поэтому не было ничего странного в том, что Гала очень заботилась о пополнении своей коллекции. Она свела знакомство с Амеде Озанфаном, художником посткубистического направления, который выставлялся в галерее Друэ. Амеде нравились и Поль, и Гала, и он охотно знакомил любознательную молодую пару с миром живописи и тем, что в нем происходит. У немецких торговцев Каннвайлера и Юнде они, по советам Озанфана, принялись скупать работы Жоржа Брака, Хуана Гриса, Джорджо де Кирико, известного своими резкими тенями и неожиданными сочетаниями самых обычных предметов. У Гала начало появляться то, что называют насмотренностью.

Глава 6

Макс

Весной 1921 года самым интересным событием художественной жизни Парижа стала первая персональная выставка восходящей звезды из немецкого Кельна – Макса Эрнста.

Фердинанд Фош подписал Компьенское перемирие всего три года назад, воспоминания о Первой мировой войне еще причиняли боль, и французы презрительно называли немцев бошами[61]. Вот почему Тристан Тцара, собираясь двадцать первого мая открыть выставку Эрнста в галерее Au Sans Pareil[62], планировал сделать ее вызовом обществу и вел агрессивную рекламу, чтобы нагнать страху на обывателей[63].

В Германии Эрнст уже приобрел скандальную репутацию: друзья-дадаисты всячески превозносили дерзость его коллажей. Французы Брак и Пикассо время от времени клеили на свои холсты отдельные буквы или газетные вырезки, но для Эрнста коллажирование было основополагающим принципом творчества. Самые его известные работы назывались открытками, что подчеркивало их связь с литературой: разрозненные, остро сексуальные, зачастую дерзкие до наглости газетные вырезки, собранные на одном листе, обретали совершенно новый смысл. Академические художники во всеуслышание обвиняли Эрнста в отсутствии способностей к рисованию. Но критика лишь множила славу художника.

В 1919 году вместе со своим давним другом Жаном Арпом и сыном банкира Альфредом Грюнвальдом, который взял себе псевдоним Иоханнес Бааргельд (по-немецки – «денежный мешок»), Эрнст собрал в Кельне группу дадаистов и еще больше раздул свою сомнительную популярность, когда начал публиковать откровенно бессмысленную французскую поэзию в радикальном журнале Die Schammade и попал в тюрьму по обвинению в изготовлении порнографических открыток и оскорблении нравственности.

В довершение ко всему Макс Эрнст был очень хорош собой. Стройный, атлетически сложенный, с насмешливыми голубыми глазами и прядью светло-русых волос над правой бровью, он был обаятелен, как падший ангел. Художник, третий из девяти детей в семье, родился второго апреля 1891 года в прирейнском городке Брюль, окруженном густыми, темными и таинственными лесами, над которым высятся живописные руины старого замка. К десяти годам Эрнст сочинил собственную вселенную, где лесные птицы были драконами, а любимый розовый какаду умер потому, что на свет появилась самая младшая сестра.

Отец его, Филипп, был ревностным католиком и строгим педантом; по будням он учил глухих детей, по воскресеньям писал религиозные картины. На одной из них он изобразил маленького Макса младенцем Христом, а когда сыну исполнилось четыре года, научил его рисовать. Но однажды Филипп срубил дерево, потому что оно нарушало симметрию пейзажа, над которым он тогда работал, и малыша это привело в такой ужас, что Макс навсегда разлюбил отца. Потом он будет решительно отметать все, что хоть немного напомнит ему об ограниченном и лишенном воображения Филиппе.

Осенью 1909 года Макс поступил в Боннский университет. Он изучал философию, психологию и математику, а почти все свободное время проводил в психиатрических больницах, где зачарованно разглядывал произведения искусства, созданные пациентами. В классе живописи он познакомился с дочерью состоятельного еврея-шляпника Луизой Штраус, отлично разбиравшейся в истории искусств. Молодые люди полюбили друг друга, и Макс стал называть свою подругу Розой Бонер («Розой счастья»)[64].

Первого августа 1914 года Эрнста призвали в армию, и в первый же отпуск он женился на Луизе, несмотря на возражения родителей с обеих сторон. После перемирия он немногословно описал свой боевой опыт: «Макс Эрнст умер 1 августа 1914 года. Он воскрес 11 ноября 1918 года как молодой человек, стремившийся найти мифы своего времени»[65].

Обычно выставки в галерее Au Sans Pareil финансировал Франсис Пикабиа, живой символ движения дадаистов. Но он с большим предубеждением относился к сомнительной известности молодого немца и в этот раз денег не дал. Бретон, который к тому времени успел забросить учебу на медицинском факультете и стать консультантом по искусству, обратился за помощью к своему основному клиенту, великому модельеру Жаку Дусе, и проблема была решена.

Андре прямо-таки влюбился в открытки Эрнста, вместе с Арагоном оплатил выпуск каталога, написал к нему страстное предисловие и собственноручно развесил больше двух десятков работ. В 1955 году в интервью Radio France, он вспоминал: «Впечатляющая мощь первых коллажей Макса Эрнста стала для нас настоящим откровением».

Вернисаж к вящему удовольствию публики превратился в хеппенинг. Мэтры уровня писателя Андре Жида и художника Кес ван Донгена наблюдали, как в подвале Арагон изображает кенгуру, а на первом этаже Супо играет сам с собой в прятки. С наступлением темноты выключили свет. Тцара встал на стул у двери и громко произнес, что в одном из бокалов с «бесплатным» лимонадом, которым все охотно угощались, есть яд. Это возымело нужный эффект: кто-то растерялся, кто-то разозлился, а потрясенные газетчики еще несколько недель писали об этой выходке. И, хотя ни одной картины продать не удалось, выставка имела огромный успех.

Из-за провокационного поведения и невнятных политических пристрастий Макса не выпускали из Германии. В Париже художника еще никто не знал, и его французские друзья решили отправиться в австрийский Тироль, где в маленьком городке Тарренц немецкие власти разрешили Эрнсту провести отпуск. Тцара приехал в начале августа. Молодожены Бретон и Симона Кан, дочь богатого банкира из Эльзаса, появились пятнадцатого сентября, и в тот же день из Страсбурга примчался Арп.

А вот Элюары не спешили. Двадцать первого мая они загорали на Лазурном Берегу, куда отправились якобы лечить затяжную простуду Гала, а на самом деле – чтобы ходить по казино, отдыхать и писать стихи. Поэтому они пропустили и саму выставку Эрнста в Париже, и шумиху с церемонией ее открытия. И Гала, и Поля интриговало искусство Эрнста, интриговали его стихи и поэтичные названия открыток: например, свой графический роман он назвал «Неделя доброты». Элюары ожидали подходящего момента, когда с художником можно будет познакомиться без лишних людей. Поль отговаривался неподходящей погодой. «Ты знаешь, – писал он Тцара, который зазывал их в Тироль, расхваливая прекрасную компанию и величественные горные пейзажи, – что сюда мы поехали в основном из-за жены, – ей сильно нездоровится. Тепло ли там осенью?»

Когда в конце сентября Элюары добрались до Тарренца, Арагон уже вернулся в Париж, Арп с комфортом устроился в Страсбурге, а Эрнст уехал обратно в Кельн. Андре Бретон с Симоной собирались в Вену, где надеялись познакомиться с кумиром римского папы – Зигмундом Фрейдом. В Австрии Поль и Гала наслаждались уединением. Почти две недели они бродили по залитым солнцем горам, а вечерами, стоя на резном балкончике снятого ими дома в баварском стиле, любовались звездным небом. Только когда Бретон вернулся во Францию, они решили, что теперь им ничто не помешает познакомиться с Максом. Ранним вечером четвертого ноября отдохнувшие, загорелые парижане постучали в дверь квартиры Эрнста на улице Кайзера Вильгельма, 14, в Кельне. Их встретили сам художник, его маленький сын Ульрих, которого иногда называли Джимми, но чаще Минимакс, и пухленькая, радушная Луиза, жена Макса.

Жилось Эрнстам тяжело. «Совсем не милый», по выражению Луизы, гражданский брак отрезал их от родных семей. Единственными источниками доходов были скромное жалование Луизы, помощницы научного сотрудника в кельнском художественном музее Вальрафа-Рихарца, да редкие, скупые денежные переводы от ее отца, который овдовел вскоре после того, как она стала жить с Максом. Луиза росла в окружении слуг и не имела ни малейшего понятия ни о ведении дома, ни о готовке. Она безумно любила Макса, а он требовал безоговорочной преданности, ожидал, что башмаки его будут начищены до блеска, мастерская чисто выметена, любимая еда подогрета и подана по первому требованию. Но в то же время Луиза побаивалась Эрнста. В своих воспоминаниях, «Рассказе первой жены» (The First Wife's Tale, Midmarch Arts Press, 2004), она отмечала, как война изменила того, за кого она выходила замуж, как он стал «угрюмым, погруженным внутрь себя, а в красивых голубых глазах поселился холод». Хуже того, у Макса было много почитателей, но никто не покупал его работы, на которые он тратил почти все свое время, хотя не разрешал Луизе ни смотреть, как он пишет, ни даже задавать вопросы о том, что еще не окончено. После свадьбы Луиза порвала отношения с теми своими знакомыми, которые не нравились Максу. Она читала только то, что любил он, и даже забросила игру на скрипке. «Предполагалось, что я должна жить только ради него и его интересов и совершенно забыть о себе», – писала она.

Эрнсты постоянно куда-нибудь ходили, всегда вместе, а значит, почти никогда не оставались наедине и в определенном смысле уже «разошлись», как выразилась Луиза. Появление долгожданного сына только усилило напряжение. Обязанности, связанные с рождением и воспитанием младенца, оказались Максу не по силам; маленький Джимми, чувствуя разлад между родителями, очень боялся отца.

Жил в страхе и Макс. Из-за левых политических убеждений и статуса опасного агитатора он находился под постоянным надзором полиции. Не считая отказа в визе, без которой Эрнст не мог выехать из Германии, он работал в постоянном страхе, что в любой момент дорогие его сердцу работы власти сочтут подрывными, изымут и без лишних разговоров уничтожат. Поэтому он был искренне рад обнять великодушного поэта-дадаиста, который, хоть и был пятью годами моложе Макса, по-королевски жил в Париже, роскошной столице искусства и свободы, куда так рвался Эрнст.

Обе пары не расставались почти неделю, с четвертого по десятое ноября. Дни они проводили в парках развлечений и в цирке, вечера пролетали в окрестных дансингах. «Танцуем везде, – писал Тцара восхищенный Элюар. – Тащим за собой ленты серпантина и отгоняем собак». Они могли ночи напролет болтать, спорить, обсуждать, сплетничать, и бывало, что, устав от бесконечных увеселений, Гала сворачивалась рядом с Полем на софе и засыпала.

Когда Макс привел их в свою мастерскую и показал новые работы, Гала и Поль, прежде знакомые только с его коллажами, были сражены наповал. Трудно было поверить, что Эрнст никогда не учился рисовать. Гала сделала радостное открытие, что без труда понимает его замысловатый визуальный язык. Поль немедленно купил только что законченную картину с изображением огромного, темно-серого, слоноподобного существа. Похожее на танк, сладострастное животное с длинной, изогнутой, как шланг, шеей, маленькой бычьей головой, большими глазами навыкате застенчиво пожирало глазами красивое обнаженное женское тело без головы, как бы плавающее в нижнем правом углу композиции. Эрнст назвал ее «Слон Целебес». Это была первая работа, которую он сумел продать.

Двое мужчин со схожим военным опытом (пусть и полученным по разные стороны фронта) крепко сдружились и назвали друг друга братьями. «Плясал по мрамору король, ведь больше не единственный я сын»[66], – ликовал Поль в письме к Тристану Тцара.

Что же до женщин, то трудно было бы найти двух более разных. Светловолосая, добросердечная, по-матерински чуткая Луиза была открыта миру, но внутренняя жизнь и творческий процесс собственного мужа оставались для нее тайной за семью печатями. Сдержанная, трудная в общении, смуглолицая Гала без долгих размышлений оставила маленькую дочь в Париже. Всю свою энергию она сосредоточила на Поле и сумела стать ему уважаемым, равноправным помощником.

До самого отъезда Гала, Макс и Поль часами работали над стихами и иллюстрациями для нового поэтического сборника Элюара «Повторения». Луизу и Минимакса никто не замечал. Макс подарил Гала свой орден Железного креста, и отношения между мужем Луизы и женой Поля перестали быть секретом. Луиза страшно переживала. Она чувствовала себя оскорбленной и вспоминала о Гала так: «…переменчивое, пылкое создание с темными кудрями, блестящими лукавыми глазами и ногами пантеры. Эта немногословная, алчная женщина сначала попробовала заставить влюбиться в меня своего мужа, который ее боготворил, а когда из этого ничего не вышло, потому что двое назначенных жертвами отчаянно сопротивлялись, просто присвоила обоих мужчин: и моего, и своего».

В стихотворении «Максу Эрнсту», которым открываются «Повторения», эта ситуация описывается более романтично и двусмысленно:

Пока Поль работал, Гала с обнаженной грудью позировала Максу. Картину, написанную гуашью, они назвали «Пертурбация – моя сестра».

Перед отъездом Элюаров в Париж Макс подарил Гала «Плеяд» – посвященный ей мрачный, жутковатый сексуальный коллаж, на котором обнаженное женское тело парит в ночном небе под крыльями ангела. Другое название творения, «Приближение половой зрелости», говорит о красоте и чистоте их только что зародившейся любви, а чувственность коллажа намекает, что Эрнст рассчитывает на скорое осуществление своих надежд.

Открытка Макса, отправленная Элюарам вскоре после их отъезда, разъясняет, как он понимает происшедшее. Она адресована «большому Полю», которому Макс «очень должен», и «дорогой Гала», у которой, как он надеется, ему «никогда не придется просить прощения», и заканчивается словами: «Любовь длилась три дня, и все-таки это была любовь»[68].

[61] Твердолобый, тупоголовый (фр., руг.). Французское boche – укороченный вариант слова alboche («башка»), образованного из первого слога al (от фр. allemand – «немецкий») и последнего boche (от фр. caboche – «башка»).

[62] Галерея Au Sans Pareil располагалась в 16-м округе Парижа на авеню Клебер, 37.

[63] Violaine Vanoyeke, Paul Éluard: Le Poète de la liberté (Paris: Editions juilliard, 1995), 115.

[64] Также Розой Бонер (1822–1899) звали французскую художницу-анималистку.

[65] Max Ernst, "Some Data on the Youth of M. E. As Told by Himself", View 2nd ser. 1 (1942): 28–30.

[66] Перевод на русский язык О. Дудкиной.

[68] Открытка, отправленная Максом Эрнстом Полю Элюару, 1921. Max Ernst postcards and ephemera, 1921–1983, Getty Research Institute.